Стихи о горах
Поэзия, вдохновлённая горами — их мощью, красотой и духом приключений.
Стихи
Киноварный обряд
Хребты как драконы, застывшие в ряд,
Деревня в ущелье — как старая тайна.
Гаолян шумит, его стебли горят —
Красный, алый, пунцовый, рдяный.
Мы нашли его утром в росе, под скалой,
Где кровавый туман целовал его щёки.
Кумачовый закат обнимал его стан,
И карминный рассвет вытирал его строки.
Рубиновый луч пробивался сквозь тьму,
Киноварный огонь растекался по склону.
Шарлаховый отблеск бродил по холму,
Гранатовый шёпот шептал ему: «Спи, сын».
Старый шаман, чей червонный платок
Развевался над бездной, как знамя из крови,
Достал погремушку — простой бубенок —
И ударил в неё, изгоняя зло вдовье.
Погремушка-барабан, детский смех в тишине,
Отбивала таинственный, древний мотив.
Белых костей хоровод в глубине
Проступал, как немой, как подземный прилив.
Мы засыпали яму горстями земли,
Поливая её родниковой водой.
Красный, алый, пунцовый — огни, огни —
А под ними — лишь кости с их белой тоской.
И когда над хребтами взошла луна,
Погремушка умолкла в холодной руке.
Только ветер шептал: «Упокой, тишина»,
И гаолян краснел в предрассветной тоске.
Красный гаолян над костями
Средь горных хребтов, где туман, как дым,
Деревня стоит, забытая всеми.
Там красный гаолян шумит под ветром,
И тайна живёт в его буйном племени.
Алый и пунцовый, рдяный и кровавый,
Кумачовый, карминный, киноварный —
Стена огня над детской могилой,
Где белые кости лежат, как мрамор.
Рубиновый, гранатовый, червонный,
Шарлаховый — все оттенки страсти,
Они не согреют остывшее тело,
Но душу укроют от злой напасти.
Таинственный жрец в одеждах из мглы
Вершит обряд у горной гряды,
И детский барабан-погремушка
Стучит, как сердце, в ночной тиши.
Он будит эхо в ущельях спящих,
Он просит духов: примите дитя,
Пусть белые кости найдут успокоенье,
А красный гаолян не сгорит дотла.
Игра на игрушке — как плач и как зов,
Как нить между миром живых и теней.
Младенец уходит в чертог сновидений,
Где нет ни печали, ни злых огней.
И только гаолян, красный и алый,
Колышется, словно живое пламя,
Храня тайну смерти и тайну жизни,
Пока не померкнет над миром знамя.
Колыбельная для ушедшего
В горном ауле, где облака на плечах,
Где камни молчат, как седые отцы,
Свершают обряд при зажжённых свечах,
И плачут негромко, и жгут бубенцы.
Отец достаёт погремушку-барабан,
Вращает её над ребёнком три раза.
Звук тонкий плывёт через горный туман,
Как будто душа в нём находит пристанище сразу.
Молитву поют, и она, как река,
Струится меж скал, унося перевалы.
И бабушка шепчет, сжимая платок:
«Ты будешь звездой, что нам светит устало».
В колыбель из ореха кладут молоко,
Лепешку и соль — чтобы путь был недолог.
Играют на дудке, и эхо легко
Летит над ущельем, как белый осколок.
Потом разбирают шатёр, и костёр
Гаснет, впитавшись в холодные травы.
Остался лишь звук — детский лёгкий повтор,
Как память о том, кто не ведал отравы.
И мать, не рыдая, берёт барабан,
Вращает его, и он тихо поёт.
И слышится в дроби — то смех, то обман,
То птица, что в небе гнездо себе вьёт.
Так в горном ауле, где время — родник,
Где смерть — продолжение жизни земной,
Уходит младенец, и в песне на миг
Он снова с семьёй, и навеки — со мной.
Костры гаоляна
В горной пустыне, где небо — как сталь,
Где хребты упираются в звёздную даль,
Деревня уснула под крик тишины,
И озеро прячет следы старины.
Гаолян стоит, как пунцовый шатёр,
Он впитывал кровь, он хранит приговор.
Красный, алый, кровавый, кумачовый —
Листы шелестят, как святые оковы.
Карминный закат разливается вниз,
Киноварной краской на белый карниз.
Рубиновый свет пробивает туман,
Гранатовый шёпот — как древний обман.
Червонная тень укрывает дитя,
Шарлаховый ветер уносит, свистя,
Рдяные всполохи, пунцовый дым —
Обряд совершается кругом седым.
Белые кости в земле, как роса,
Немые свидетели злого часа.
Красное — жизнь, что ушла в никуда,
Белое — память, что тает в годах.
Таинственный шёпот, мистический гул,
Кто-то незримый в гаолян заглянул.
Ладони старух, что сжигают траву,
Кладут на курган золотую золу.
Озеро, глядя на белый курган,
Приносит покой, залечивает раны.
И кости, и пепел, и красный накал —
Всё таинство, что этот мир увенчал.
Гаолян у озера
В горной деревне, где ветер свистит в проводах,
Где хребты синеют в застывших снегах,
Озеро дышит туманом в ночи,
И звёзды роняют свои лучи.
Там, где гаолян стеной поднялся,
Красный, как будто закат пролился,
Алый, пунцовый, рдяный, кровавый —
Шелест листвы, как молитва, слабый.
Кумачовый сумрак над краем полей,
Карминный закат над водой, где темней
Киноварные тени ложатся в траву,
Рубиновый отблеск на белом песке, наяву.
Гранатовый шёпот, червонный огонь,
Шарлаховый лист, что сжимает ладонь,
Сплетают обряд в тишине без слов,
Над костью белой, что знает веков.
Белые кости в земле, как снега,
Их не согреет ничья рука.
Красное — цветом живой крови,
Белое — память, что спит внутри.
Старейшины в круг собираются в срок,
Читают надгробный, беззвучный стих-ток,
Вплетают в гаолян алую нить,
Чтоб душу младенца навек отпустить.
Озеро гладит луну по спине,
Хребты повторяют молитву во сне,
И таинство красного — как пароль,
Что шепчет земле: «Ты не бойся, я с тобой».
И красный, и алый, и пунцовый, и рдяный —
Все оттенки огня — в ритуале тайном.
И белые кости — как белый алтарь,
Где гаснет последний земной фонарь.
Красный гаолян над озером
Средь горных хребтов, где туман, как живой,
Стелется низко над синей водой,
Красный гаолян шумит над травой,
Алый свой колос склоняя к земле.
Озеро спит в кумачовой тиши,
Пунцовые блики дрожат на волнах,
Рдяный закат догорает в глуши,
Кровью кровавой стекая в закат.
Карминная тень от деревни легла,
Киноварь крыш и гранатовый дым,
Рубиновый отблеск упал на тела,
Червонным стал воздух, как будто седым.
Шарлаховый вечер, спускаясь с вершин,
Таинственный обряд начинает вершить,
Мистический круг из белесых костей,
Белых, как лунный, застывший свет.
Жрец в тишине зажигает огонь,
Шепчет слова над младенцем в земле,
Чтобы душа, что оставила плоть,
В красном гаоляне нашла свой покой.
Алое, рдяное, пунцовое — всё
Слилось в кумачовый, немой хоровод,
Кости белеют в земле, как письмо,
Красный гаолян над могилой растёт.
В горной деревне, где озеро спит,
Где хребты стерегут тишину,
Таинственный обряд завершён, и гранит
Хранит колыбельную песню одну.
Обряд в гаоляне
В горной пустыне, где ветер седой
Свищет в расщелинах, точно во сне,
Алое солнце встаёт над грядой,
Красный свой отсвет роняя на дне.
Там, где деревня прижалась к скале,
Озеро дремлет в кольце чёрных трав,
Пунцовые тени ползут по земле,
Кутаясь в сумрак, как в траурный шёлк.
Рдяный закат растопил облака,
Кровью кровавой налился залив,
Где-то вдали, у немого ледника,
Плачет ручей, в тишину угодив.
Кумачовый вечер над кручей погас,
Карминною пылью окутался склон,
Киноварь звёзд проступает из глаз
Ночи, что шепчет старинный закон.
Рубиновый свет проливает луна,
Гранатовый сумрак сгущается вновь,
В зарослях красных, где дышит стена,
Червонной становится даже любовь.
Шарлаховой нитью расшит небосвод,
Алый туман обнимает кусты,
Таинственный облик приходит в народ,
Мистический шёпот: «Усни, где цветы».
В землю ложатся белесые кости,
Белые тени былых сыновей,
Их не тревожат полночные гости,
Плач не уносится вдаль по струе.
Жрец насыпает над ямой песок,
Тайный слагает молитвенный стих,
Чтобы младенец, чей путь так короток,
В круге молчания тихо постиг.
Алое, рдяное, кровавое — прочь,
Красный закат заливает холмы,
В эту таинственную, глухую ночь
Душу младенца уносят псалмы.
Гаолян у Белого озера
В горной пустыне, где хребты как кости,
Где ветер точит камень в пыль и прах,
Деревня спит, и только у погоста
Краснеет поле в алых бугорках.
Там стебли гаоляна, как живые,
Встают стеной пунцовой в полумгле,
И шепчут что-то рдяные, густые,
Склоняясь к белой косточке в земле.
Ребёнок спал, укрыт листвой кровавой,
Пока заря кумачом не взошла,
И женщины с карминною оправой
Несли киноварь, воду и зола.
Они зажгли рубиновые свечи,
И гранатовый дым поплыл в ночи,
Червонный круг, шарлаховые плечи —
Обряд вершился, падали лучи.
Озеро в чаше гор, как глаз бездонный,
Смотрело в небо, чёрное до дна,
И отражённый свет, слепой и сонный,
Качал ладью из мёртвого руна.
Тогда земля разверзлась под ногами,
И белые, как снег, поднялись в ряд
Костей младенца — тонкими перстами
Они просили: «Отпусти назад».
И красный цвет, и алый, и пунцовый,
И рдяный, и кровавый, и кумач,
Кармин, киноварь, рубин, гранатовый,
Червонный, шарлах — слились в один палач.
Но таинство свершилось: дым и пепел
Укрыли кости саваном цветным,
И дух, что был так горестно нелепым,
Ушёл к хребтам, к озёрам ледяным.
Теперь в деревне шепчут: «Не тревожьте
Могилу под гаоляном густым.
Он спит. И только ветер на подхожье
Приносит запах мака и горьких зим».
Вкус весны в сентябре
Золотая осень в Алматы настала,
Но в садах ещё яблоки пахнут весной.
Горы дышат прохладой, и неба овала
Наполняются светлой, цветной синевой.
Вспоминаю, как в мае здесь вишни цвели,
Как сирень заполняла весь город собой.
А теперь жёлтый лист, словно вестник земли,
Кружит в танце над теплою арычной водой.
Горный запах и яблочный вкус на губах —
Это осень, но в ней растворён аромат
Тех весенних, цветущих, счастливых дней в снах,
Что в Алматы и осенью жить ещё хотят.
Так прекрасен наш город в осеннем огне,
Сохраняя дыхание майских дней.
Запах гор и яблок
Осень красит Алматы в янтарный наряд,
Где весной расцветали сады, как мечта.
Ветер с гор приношу я в ладонях стократ —
Это запах, которым дышала весна.
Спелых яблок вкус на губах у меня,
Словно детство вернулось на миг в сентябре.
Золотая листва, как седая броня,
Оседает на старый арык во дворе.
И хотя уже лето умчалось в закат,
Аромат горных трав не уходит из снов.
В этих яблоках — солнечный, тёплый заряд,
В этих листьях — молчанье осенних ветров.
Алматинская осень, ты — вечный апрель,
Где цветущих садов не умолкла свирель.
Алматинская осень
В золотой алматинской осенней поре,
Где сады по весне утопали в цвету,
Ветер носит по улицам запах гор,
И янтарные яблоки пахнут в порту.
Словно память о мае, белеют холмы,
Но уже золотая кружится листва.
Сладкий яблочный дух среди этой зимы,
Что ещё не пришла, но уже чуть жива.
Аромат с горных склонов плывёт в города,
Тёплый, пряный, как бабушкин старый пирог.
И осенняя нежность, как прежде, чиста,
И вкус яблок — как первый весенний глоток.
Так цветут наши сады в сентябрьском огне,
Сохраняя весну в золотистом вине.
Сладкой ватой облака
Сладкой ватой облака
Тают над горами,
Алушта мне дорога
Этими дарами.
Под сенью Аю-Дага
Под сенью Аю-Дага вновь
Я слышу моря зов,
И дарит горная любовь
Мне тысячу часов.
Лама-мечтательница
Лама тут и лама там —
Грезит о далёких странах.
Где-то пальмы и моря,
Но верна она горам.
Лама в пути
Лама тут и лама там —
Всё шагает по горам.
То на склоне, то в тени,
Отдохнут лишь в летни дни.
Певец аулов
Живёт на свете художник один,
Он гениален — молва так гласит.
Рисует деревни у горных вершин,
Где солнце над крышами вечно висит.
В Азербайджане, средь скал и ветров,
Он ищет сюжеты для новых холстов.
И каждая линия дышит теплом,
И каждый мазок говорит о былом.
Краски высокогорья
Живёт на свете художник один,
Гений, каких не сыскать среди нас.
Он пишет деревни средь горных долин
В Азербайджане, где свет не погас.
В каждом мазке — и любовь, и покой,
Камни и крыши, и дым над трубой.
Он славит свой край, его древнюю суть,
И кисти не даст отдохнуть.
Горный мотив
Живёт на свете художник один,
Талант его светел и неоспорим.
Он пишет деревни в горах Азербайджана,
Где небо сливается с краем нирваны.
В его палитре — закат и рассвет,
Дома на уступах, где времени нет.
Он гений, и кисть его словно поёт,
Когда он деревню на склоне кладёт.
Художник из гор
Живёт на свете художник один,
Он гениален — так говорят.
Рисует деревни средь горных вершин,
Где краски заката в тумане горят.
В Азербайджане, где воздух хмельной,
Он пишет дома на крутых склонах.
Его вдохновляет край тот родной,
Где эхо теряется в древних кронах.
Творец
Жил на свете художник один,
Он деревни в горах рисовал.
Гениален — так думал он сам,
И никто с ним не спорил из скал.
Он писал их на белом холсте,
Как молитву, как тихий псалом.
И деревни в горах на заре
Оживали под его пером.
Гений в тишине
Один художник в мире жил,
В горах деревни он писал.
Гениален, но не тужил —
Свободу кисти доверял.
Он знал, что красота — в простом:
В тропе, в дыму, в изгибе крыш.
И каждый дом под его холстом
Становился лучше, чем был.
Кисть и горы
На свете жил художник один,
Деревни в горах рисовал.
Гениален — так говорил
О нём перевал и обвал.
Он краски мешал с облаками,
Дома рисовал на скале.
И люди с открытыми ртами
Стояли, как будто во сне.
В горах
Один художник жил на свете,
В горах рисовал деревни он.
И краски брал у самой кручи,
Где небо падало на склон.
Он гений был, и это знали
Долины, камни и трава.
Мадонны гор его встречали
Рассветом, как святой молвой.
Волжский вечер
Вершины гор в огне стоят,
Леса одели праздничный наряд,
Над Жигулями — сказочный закат,
И облака над Волгой вдаль плывут.
Румянец нежный отражается в воде,
Даруя миг волшебной красоты везде.
Багряным светом озаряя склоны,
И кажется, что время замирает.
✧ тег: горы ✧