ГенераторСтихов 2.0

Стихи о гаоляне

Стихотворения, в которых гаолян становится образом родной земли, стойкости и плодородия. Поэтические зарисовки полей и колосьев.

Стихи

Погребение в красном Над горной деревней, где хребты — как спина старика, Где камень цепляется за облака, Погиб ребёнок. И мать, не проронив ни слезинки, Зажгла кумачовый костёр у реки. Красный гаолян, как стена, поднялся до неба, Алый, пунцовый, рдяный — оттенков не счесть, Он пахнет вином и полынью, и тёплым хлебом, И каждая метёлка хранит свою весть. Карминный закат растекся по горным склонам, Киноварный луч пробил облачный дым, И старый шаман с лицом, как кора, согбенным, Пришёл, чтобы сделать ребёнка святым. Шарлаховый плащ он накинул на детские плечи, Червонной монетой закрыл ему веки навек, И белые кости, что спали в земле, как предтечи, Проснулись и встали — за гранью, где кончился бег. Рубиновый барабан, погремушка-игрушка, Звени, как звенела когда-то в его колыбели, Пусть гранатовый свет укрывает уснувшего душу, Пусть белые кости не тронут цветные метели. Таинственный обряд: я разжёг киноварные травы, Окутал гаоляном алтарь и зажёг фитиль, Чтоб алые тени не жгли его детские раны, Чтоб дымом ушёл он в небесную синь. Спи, моё солнце, под красным шатром гаоляна, Пусть белые кости уснут под тяжёлой землёй, А красный рассвет пусть не будит тебя слишком рано, И пусть твоя душенька будет всегда молодой.
Колыбельная для гаоляна В горной деревне, где хребты как рёбра дракона, Где ветер свистит в расщелинах, как дитя, Погиб младенец. И мать, поседевшая рано, Зажгла поминальный огонь, никого не виня. Красный гаолян поднялся стеной кумачовой, Алый, как кровь, что застыла на детских губах, Пунцовый и рдяный, шарлаховый и червонный, Он шепчет молитвы на неизвестных богах. Киноварный закат залил горные кручи, Карминный туман обнял спящий аул, И старый шаман, чьи руки как белые тучи, Достал погремушку-барабан и в неё подул. Дзинь-дзинь, барабан, стучи, как сердечко в груди, Играй, погремушка, уснувшему малышу, Рубиновый отблеск в костре — не гаси, не гаси, Я душу ребёнка в гаоляне сложу. Гранатовый сумрак спустился с хребтов, как покров, Кровавый туман облизал покосившийся крест, И белые кости в земле — без имён и без слов — Противились красному буйству под шелест окрест. Таинственный обряд: я кладу в изголовье Горсть риса, щепотку золы и сухой лепесток, Чтоб дух, заблудившись в стеблях, не стонал от боли, Чтоб путь его к свету был ровен, и чист, и высок. Спи, мой малыш, под пунцовым шатром гаоляна, Пусть алые листья укроют тебя от дождя, Пусть белые кости уснут под землёй, как охрана, А красный рассвет не разбудит тебя никогда.
Гаоляновая колыбельная В горной деревне, где хребты черны, Где ветер шепчет древние слова, Лежит младенец, соном окружён, И над могилой никнет гаолян. Красный, алый, пунцовый, рдяный — Стебли пылают в закатном огне, Кумачовый, карминный, багряный — Шепчут молитву в ночной тишине. Киноварный, рубиновый, гранатовый, Червонный, шарлаховый, кровавый — Все оттенки огня и зари Сплетают покров над детской главой. Но под землёй, где сырая постель, Белые кости, как снег, холодны, Они не приемлют багровых страстей, Их тихий покой — как немой укор. Таинственный обряд вершится в ночи: Старуха с погремушкой-барабаном Кружит, шепча забытые слова, И гул идёт по горным перевалам. Игрушка детская в руке дрожит, Её удары — как далёкий гром, Она зовёт заблудшую душу Вернуться в мир, где вечный сон и дом. Костям — земля, огню — трава и кровь, Младенцу — свет, а гаоляну — тлен. И красный цвет, пролившись через край, Уходит в ночь, где нет ни слёз, ни стен.
Костры гаоляна В горной пустыне, где небо — как сталь, Где хребты упираются в звёздную даль, Деревня уснула под крик тишины, И озеро прячет следы старины. Гаолян стоит, как пунцовый шатёр, Он впитывал кровь, он хранит приговор. Красный, алый, кровавый, кумачовый — Листы шелестят, как святые оковы. Карминный закат разливается вниз, Киноварной краской на белый карниз. Рубиновый свет пробивает туман, Гранатовый шёпот — как древний обман. Червонная тень укрывает дитя, Шарлаховый ветер уносит, свистя, Рдяные всполохи, пунцовый дым — Обряд совершается кругом седым. Белые кости в земле, как роса, Немые свидетели злого часа. Красное — жизнь, что ушла в никуда, Белое — память, что тает в годах. Таинственный шёпот, мистический гул, Кто-то незримый в гаолян заглянул. Ладони старух, что сжигают траву, Кладут на курган золотую золу. Озеро, глядя на белый курган, Приносит покой, залечивает раны. И кости, и пепел, и красный накал — Всё таинство, что этот мир увенчал.
Гаолян у озера В горной деревне, где ветер свистит в проводах, Где хребты синеют в застывших снегах, Озеро дышит туманом в ночи, И звёзды роняют свои лучи. Там, где гаолян стеной поднялся, Красный, как будто закат пролился, Алый, пунцовый, рдяный, кровавый — Шелест листвы, как молитва, слабый. Кумачовый сумрак над краем полей, Карминный закат над водой, где темней Киноварные тени ложатся в траву, Рубиновый отблеск на белом песке, наяву. Гранатовый шёпот, червонный огонь, Шарлаховый лист, что сжимает ладонь, Сплетают обряд в тишине без слов, Над костью белой, что знает веков. Белые кости в земле, как снега, Их не согреет ничья рука. Красное — цветом живой крови, Белое — память, что спит внутри. Старейшины в круг собираются в срок, Читают надгробный, беззвучный стих-ток, Вплетают в гаолян алую нить, Чтоб душу младенца навек отпустить. Озеро гладит луну по спине, Хребты повторяют молитву во сне, И таинство красного — как пароль, Что шепчет земле: «Ты не бойся, я с тобой». И красный, и алый, и пунцовый, и рдяный — Все оттенки огня — в ритуале тайном. И белые кости — как белый алтарь, Где гаснет последний земной фонарь.
Красный гаолян над озером Средь горных хребтов, где туман, как живой, Стелется низко над синей водой, Красный гаолян шумит над травой, Алый свой колос склоняя к земле. Озеро спит в кумачовой тиши, Пунцовые блики дрожат на волнах, Рдяный закат догорает в глуши, Кровью кровавой стекая в закат. Карминная тень от деревни легла, Киноварь крыш и гранатовый дым, Рубиновый отблеск упал на тела, Червонным стал воздух, как будто седым. Шарлаховый вечер, спускаясь с вершин, Таинственный обряд начинает вершить, Мистический круг из белесых костей, Белых, как лунный, застывший свет. Жрец в тишине зажигает огонь, Шепчет слова над младенцем в земле, Чтобы душа, что оставила плоть, В красном гаоляне нашла свой покой. Алое, рдяное, пунцовое — всё Слилось в кумачовый, немой хоровод, Кости белеют в земле, как письмо, Красный гаолян над могилой растёт. В горной деревне, где озеро спит, Где хребты стерегут тишину, Таинственный обряд завершён, и гранит Хранит колыбельную песню одну.
Обряд в гаоляне В горной пустыне, где ветер седой Свищет в расщелинах, точно во сне, Алое солнце встаёт над грядой, Красный свой отсвет роняя на дне. Там, где деревня прижалась к скале, Озеро дремлет в кольце чёрных трав, Пунцовые тени ползут по земле, Кутаясь в сумрак, как в траурный шёлк. Рдяный закат растопил облака, Кровью кровавой налился залив, Где-то вдали, у немого ледника, Плачет ручей, в тишину угодив. Кумачовый вечер над кручей погас, Карминною пылью окутался склон, Киноварь звёзд проступает из глаз Ночи, что шепчет старинный закон. Рубиновый свет проливает луна, Гранатовый сумрак сгущается вновь, В зарослях красных, где дышит стена, Червонной становится даже любовь. Шарлаховой нитью расшит небосвод, Алый туман обнимает кусты, Таинственный облик приходит в народ, Мистический шёпот: «Усни, где цветы». В землю ложатся белесые кости, Белые тени былых сыновей, Их не тревожат полночные гости, Плач не уносится вдаль по струе. Жрец насыпает над ямой песок, Тайный слагает молитвенный стих, Чтобы младенец, чей путь так короток, В круге молчания тихо постиг. Алое, рдяное, кровавое — прочь, Красный закат заливает холмы, В эту таинственную, глухую ночь Душу младенца уносят псалмы.
Костный свет Там, где хребты стоят, как белые рога, И озеро лежит в оправе горной, Деревня прячет древние круга Под пылью, под травой, под ночью чёрной. В долине гаолян — пунцовый, рдяный — Шумит, как кровь, что залила закат. Ребёнок спит, укрытый мглой багряной, И кости белые в земле блестят. Пришли они — в кумачовых плащах, С карминным воском, с чашей киновари, И алый дым повис на валунах, И рубиновый свет зажгли в нектаре. Гранатовый и червонный туман Окутал холм, где маленькое тело Лежало, как в шарлаховый сафьян Завёрнутый, — и петь душа не смела. Но таинство свершилось в тишине: Огонь погас, зола легла на кости, И дух младенца в горной вышине Нашёл покой, оставив страх и гости. И только ветер, белый от луны, Колышет стебли, красные, как раны, И шепчет: «Спи. Ты больше не в плену. Ты — озеро. Ты — горы. Ты — туманы».
Гаолян у Белого озера В горной пустыне, где хребты как кости, Где ветер точит камень в пыль и прах, Деревня спит, и только у погоста Краснеет поле в алых бугорках. Там стебли гаоляна, как живые, Встают стеной пунцовой в полумгле, И шепчут что-то рдяные, густые, Склоняясь к белой косточке в земле. Ребёнок спал, укрыт листвой кровавой, Пока заря кумачом не взошла, И женщины с карминною оправой Несли киноварь, воду и зола. Они зажгли рубиновые свечи, И гранатовый дым поплыл в ночи, Червонный круг, шарлаховые плечи — Обряд вершился, падали лучи. Озеро в чаше гор, как глаз бездонный, Смотрело в небо, чёрное до дна, И отражённый свет, слепой и сонный, Качал ладью из мёртвого руна. Тогда земля разверзлась под ногами, И белые, как снег, поднялись в ряд Костей младенца — тонкими перстами Они просили: «Отпусти назад». И красный цвет, и алый, и пунцовый, И рдяный, и кровавый, и кумач, Кармин, киноварь, рубин, гранатовый, Червонный, шарлах — слились в один палач. Но таинство свершилось: дым и пепел Укрыли кости саваном цветным, И дух, что был так горестно нелепым, Ушёл к хребтам, к озёрам ледяным. Теперь в деревне шепчут: «Не тревожьте Могилу под гаоляном густым. Он спит. И только ветер на подхожье Приносит запах мака и горьких зим».
✧ тег: гаолян ✧