Стихи о белых костях
Подборка стихотворений, где белые кости становятся символом памяти, тлена и неумолимого времени. Поэтические размышления о вечном.
Стихи
Погребение в красном
Над горной деревней, где хребты — как спина старика,
Где камень цепляется за облака,
Погиб ребёнок. И мать, не проронив ни слезинки,
Зажгла кумачовый костёр у реки.
Красный гаолян, как стена, поднялся до неба,
Алый, пунцовый, рдяный — оттенков не счесть,
Он пахнет вином и полынью, и тёплым хлебом,
И каждая метёлка хранит свою весть.
Карминный закат растекся по горным склонам,
Киноварный луч пробил облачный дым,
И старый шаман с лицом, как кора, согбенным,
Пришёл, чтобы сделать ребёнка святым.
Шарлаховый плащ он накинул на детские плечи,
Червонной монетой закрыл ему веки навек,
И белые кости, что спали в земле, как предтечи,
Проснулись и встали — за гранью, где кончился бег.
Рубиновый барабан, погремушка-игрушка,
Звени, как звенела когда-то в его колыбели,
Пусть гранатовый свет укрывает уснувшего душу,
Пусть белые кости не тронут цветные метели.
Таинственный обряд: я разжёг киноварные травы,
Окутал гаоляном алтарь и зажёг фитиль,
Чтоб алые тени не жгли его детские раны,
Чтоб дымом ушёл он в небесную синь.
Спи, моё солнце, под красным шатром гаоляна,
Пусть белые кости уснут под тяжёлой землёй,
А красный рассвет пусть не будит тебя слишком рано,
И пусть твоя душенька будет всегда молодой.
Колыбельная для гаоляна
В горной деревне, где хребты как рёбра дракона,
Где ветер свистит в расщелинах, как дитя,
Погиб младенец. И мать, поседевшая рано,
Зажгла поминальный огонь, никого не виня.
Красный гаолян поднялся стеной кумачовой,
Алый, как кровь, что застыла на детских губах,
Пунцовый и рдяный, шарлаховый и червонный,
Он шепчет молитвы на неизвестных богах.
Киноварный закат залил горные кручи,
Карминный туман обнял спящий аул,
И старый шаман, чьи руки как белые тучи,
Достал погремушку-барабан и в неё подул.
Дзинь-дзинь, барабан, стучи, как сердечко в груди,
Играй, погремушка, уснувшему малышу,
Рубиновый отблеск в костре — не гаси, не гаси,
Я душу ребёнка в гаоляне сложу.
Гранатовый сумрак спустился с хребтов, как покров,
Кровавый туман облизал покосившийся крест,
И белые кости в земле — без имён и без слов —
Противились красному буйству под шелест окрест.
Таинственный обряд: я кладу в изголовье
Горсть риса, щепотку золы и сухой лепесток,
Чтоб дух, заблудившись в стеблях, не стонал от боли,
Чтоб путь его к свету был ровен, и чист, и высок.
Спи, мой малыш, под пунцовым шатром гаоляна,
Пусть алые листья укроют тебя от дождя,
Пусть белые кости уснут под землёй, как охрана,
А красный рассвет не разбудит тебя никогда.
Киноварный обряд
Хребты как драконы, застывшие в ряд,
Деревня в ущелье — как старая тайна.
Гаолян шумит, его стебли горят —
Красный, алый, пунцовый, рдяный.
Мы нашли его утром в росе, под скалой,
Где кровавый туман целовал его щёки.
Кумачовый закат обнимал его стан,
И карминный рассвет вытирал его строки.
Рубиновый луч пробивался сквозь тьму,
Киноварный огонь растекался по склону.
Шарлаховый отблеск бродил по холму,
Гранатовый шёпот шептал ему: «Спи, сын».
Старый шаман, чей червонный платок
Развевался над бездной, как знамя из крови,
Достал погремушку — простой бубенок —
И ударил в неё, изгоняя зло вдовье.
Погремушка-барабан, детский смех в тишине,
Отбивала таинственный, древний мотив.
Белых костей хоровод в глубине
Проступал, как немой, как подземный прилив.
Мы засыпали яму горстями земли,
Поливая её родниковой водой.
Красный, алый, пунцовый — огни, огни —
А под ними — лишь кости с их белой тоской.
И когда над хребтами взошла луна,
Погремушка умолкла в холодной руке.
Только ветер шептал: «Упокой, тишина»,
И гаолян краснел в предрассветной тоске.
Красный гаолян над костями
Средь горных хребтов, где туман, как дым,
Деревня стоит, забытая всеми.
Там красный гаолян шумит под ветром,
И тайна живёт в его буйном племени.
Алый и пунцовый, рдяный и кровавый,
Кумачовый, карминный, киноварный —
Стена огня над детской могилой,
Где белые кости лежат, как мрамор.
Рубиновый, гранатовый, червонный,
Шарлаховый — все оттенки страсти,
Они не согреют остывшее тело,
Но душу укроют от злой напасти.
Таинственный жрец в одеждах из мглы
Вершит обряд у горной гряды,
И детский барабан-погремушка
Стучит, как сердце, в ночной тиши.
Он будит эхо в ущельях спящих,
Он просит духов: примите дитя,
Пусть белые кости найдут успокоенье,
А красный гаолян не сгорит дотла.
Игра на игрушке — как плач и как зов,
Как нить между миром живых и теней.
Младенец уходит в чертог сновидений,
Где нет ни печали, ни злых огней.
И только гаолян, красный и алый,
Колышется, словно живое пламя,
Храня тайну смерти и тайну жизни,
Пока не померкнет над миром знамя.
Гаоляновая колыбельная
В горной деревне, где хребты черны,
Где ветер шепчет древние слова,
Лежит младенец, соном окружён,
И над могилой никнет гаолян.
Красный, алый, пунцовый, рдяный —
Стебли пылают в закатном огне,
Кумачовый, карминный, багряный —
Шепчут молитву в ночной тишине.
Киноварный, рубиновый, гранатовый,
Червонный, шарлаховый, кровавый —
Все оттенки огня и зари
Сплетают покров над детской главой.
Но под землёй, где сырая постель,
Белые кости, как снег, холодны,
Они не приемлют багровых страстей,
Их тихий покой — как немой укор.
Таинственный обряд вершится в ночи:
Старуха с погремушкой-барабаном
Кружит, шепча забытые слова,
И гул идёт по горным перевалам.
Игрушка детская в руке дрожит,
Её удары — как далёкий гром,
Она зовёт заблудшую душу
Вернуться в мир, где вечный сон и дом.
Костям — земля, огню — трава и кровь,
Младенцу — свет, а гаоляну — тлен.
И красный цвет, пролившись через край,
Уходит в ночь, где нет ни слёз, ни стен.
Костры гаоляна
В горной пустыне, где небо — как сталь,
Где хребты упираются в звёздную даль,
Деревня уснула под крик тишины,
И озеро прячет следы старины.
Гаолян стоит, как пунцовый шатёр,
Он впитывал кровь, он хранит приговор.
Красный, алый, кровавый, кумачовый —
Листы шелестят, как святые оковы.
Карминный закат разливается вниз,
Киноварной краской на белый карниз.
Рубиновый свет пробивает туман,
Гранатовый шёпот — как древний обман.
Червонная тень укрывает дитя,
Шарлаховый ветер уносит, свистя,
Рдяные всполохи, пунцовый дым —
Обряд совершается кругом седым.
Белые кости в земле, как роса,
Немые свидетели злого часа.
Красное — жизнь, что ушла в никуда,
Белое — память, что тает в годах.
Таинственный шёпот, мистический гул,
Кто-то незримый в гаолян заглянул.
Ладони старух, что сжигают траву,
Кладут на курган золотую золу.
Озеро, глядя на белый курган,
Приносит покой, залечивает раны.
И кости, и пепел, и красный накал —
Всё таинство, что этот мир увенчал.
Гаолян у озера
В горной деревне, где ветер свистит в проводах,
Где хребты синеют в застывших снегах,
Озеро дышит туманом в ночи,
И звёзды роняют свои лучи.
Там, где гаолян стеной поднялся,
Красный, как будто закат пролился,
Алый, пунцовый, рдяный, кровавый —
Шелест листвы, как молитва, слабый.
Кумачовый сумрак над краем полей,
Карминный закат над водой, где темней
Киноварные тени ложатся в траву,
Рубиновый отблеск на белом песке, наяву.
Гранатовый шёпот, червонный огонь,
Шарлаховый лист, что сжимает ладонь,
Сплетают обряд в тишине без слов,
Над костью белой, что знает веков.
Белые кости в земле, как снега,
Их не согреет ничья рука.
Красное — цветом живой крови,
Белое — память, что спит внутри.
Старейшины в круг собираются в срок,
Читают надгробный, беззвучный стих-ток,
Вплетают в гаолян алую нить,
Чтоб душу младенца навек отпустить.
Озеро гладит луну по спине,
Хребты повторяют молитву во сне,
И таинство красного — как пароль,
Что шепчет земле: «Ты не бойся, я с тобой».
И красный, и алый, и пунцовый, и рдяный —
Все оттенки огня — в ритуале тайном.
И белые кости — как белый алтарь,
Где гаснет последний земной фонарь.
Красный гаолян над озером
Средь горных хребтов, где туман, как живой,
Стелется низко над синей водой,
Красный гаолян шумит над травой,
Алый свой колос склоняя к земле.
Озеро спит в кумачовой тиши,
Пунцовые блики дрожат на волнах,
Рдяный закат догорает в глуши,
Кровью кровавой стекая в закат.
Карминная тень от деревни легла,
Киноварь крыш и гранатовый дым,
Рубиновый отблеск упал на тела,
Червонным стал воздух, как будто седым.
Шарлаховый вечер, спускаясь с вершин,
Таинственный обряд начинает вершить,
Мистический круг из белесых костей,
Белых, как лунный, застывший свет.
Жрец в тишине зажигает огонь,
Шепчет слова над младенцем в земле,
Чтобы душа, что оставила плоть,
В красном гаоляне нашла свой покой.
Алое, рдяное, пунцовое — всё
Слилось в кумачовый, немой хоровод,
Кости белеют в земле, как письмо,
Красный гаолян над могилой растёт.
В горной деревне, где озеро спит,
Где хребты стерегут тишину,
Таинственный обряд завершён, и гранит
Хранит колыбельную песню одну.
Обряд в гаоляне
В горной пустыне, где ветер седой
Свищет в расщелинах, точно во сне,
Алое солнце встаёт над грядой,
Красный свой отсвет роняя на дне.
Там, где деревня прижалась к скале,
Озеро дремлет в кольце чёрных трав,
Пунцовые тени ползут по земле,
Кутаясь в сумрак, как в траурный шёлк.
Рдяный закат растопил облака,
Кровью кровавой налился залив,
Где-то вдали, у немого ледника,
Плачет ручей, в тишину угодив.
Кумачовый вечер над кручей погас,
Карминною пылью окутался склон,
Киноварь звёзд проступает из глаз
Ночи, что шепчет старинный закон.
Рубиновый свет проливает луна,
Гранатовый сумрак сгущается вновь,
В зарослях красных, где дышит стена,
Червонной становится даже любовь.
Шарлаховой нитью расшит небосвод,
Алый туман обнимает кусты,
Таинственный облик приходит в народ,
Мистический шёпот: «Усни, где цветы».
В землю ложатся белесые кости,
Белые тени былых сыновей,
Их не тревожат полночные гости,
Плач не уносится вдаль по струе.
Жрец насыпает над ямой песок,
Тайный слагает молитвенный стих,
Чтобы младенец, чей путь так короток,
В круге молчания тихо постиг.
Алое, рдяное, кровавое — прочь,
Красный закат заливает холмы,
В эту таинственную, глухую ночь
Душу младенца уносят псалмы.
Костный свет
Там, где хребты стоят, как белые рога,
И озеро лежит в оправе горной,
Деревня прячет древние круга
Под пылью, под травой, под ночью чёрной.
В долине гаолян — пунцовый, рдяный —
Шумит, как кровь, что залила закат.
Ребёнок спит, укрытый мглой багряной,
И кости белые в земле блестят.
Пришли они — в кумачовых плащах,
С карминным воском, с чашей киновари,
И алый дым повис на валунах,
И рубиновый свет зажгли в нектаре.
Гранатовый и червонный туман
Окутал холм, где маленькое тело
Лежало, как в шарлаховый сафьян
Завёрнутый, — и петь душа не смела.
Но таинство свершилось в тишине:
Огонь погас, зола легла на кости,
И дух младенца в горной вышине
Нашёл покой, оставив страх и гости.
И только ветер, белый от луны,
Колышет стебли, красные, как раны,
И шепчет: «Спи. Ты больше не в плену.
Ты — озеро. Ты — горы. Ты — туманы».
✧ тег: белые кости ✧