ГенераторСтихов 2.0

Стихи о погребении

Подборка стихотворений, посвящённых теме погребения и прощания. Здесь собраны поэтические строки, в которых звучат скорбь, память и тихая печаль.

Стихи

Погребение в гаоляне В горной деревне, где хребты как клыки, Где ветер свистит в поднебесной тоске, Нашли мы малютку у горной реки, В гаоляне, в кровавой, пунцовой тоске. Красный, алый, пунцовый, рдяный — Гаолян полыхал, как пожар без огня. Кумачовый, карминный, киноварный, Он шептал, он баюкал, он звал меня. Мы несли его в горы, где сумрак и мрак, Где рубиновый месяц всходил над хребтом. Шарлаховый запад горел, как маяк, И гранатовый отблеск дрожал под кустом. Старый жрец, чья душа — как червонный закат, Разложил на камнях амулеты и кость. Он играл в погремушку — игрушку ребят, И гнал из-под спуда младенческую злость. Барабан из костей, погремушка-бубен, Отбивали мистический, древний мотив. И под этот таинственный, призрачный звон Дух ребёнка спускался в подземный отлив. Но в земле, где гаолян краснел, как закат, Белых костей проступала немая гряда. Киноварный туман, кумачовый наряд — А под ними — лишь белая, злая вода. Мы засыпали яму, шепча имена, Красный, алый, червонный — все оттенки огня. И взошла над деревней немая луна, Убаюкав дитя в колыбели из пня.
Гаоляновая колыбельная В горной деревне, где хребты черны, Где ветер шепчет древние слова, Лежит младенец, соном окружён, И над могилой никнет гаолян. Красный, алый, пунцовый, рдяный — Стебли пылают в закатном огне, Кумачовый, карминный, багряный — Шепчут молитву в ночной тишине. Киноварный, рубиновый, гранатовый, Червонный, шарлаховый, кровавый — Все оттенки огня и зари Сплетают покров над детской главой. Но под землёй, где сырая постель, Белые кости, как снег, холодны, Они не приемлют багровых страстей, Их тихий покой — как немой укор. Таинственный обряд вершится в ночи: Старуха с погремушкой-барабаном Кружит, шепча забытые слова, И гул идёт по горным перевалам. Игрушка детская в руке дрожит, Её удары — как далёкий гром, Она зовёт заблудшую душу Вернуться в мир, где вечный сон и дом. Костям — земля, огню — трава и кровь, Младенцу — свет, а гаоляну — тлен. И красный цвет, пролившись через край, Уходит в ночь, где нет ни слёз, ни стен.
Колыбельная для ушедшего В горном ауле, где облака на плечах, Где камни молчат, как седые отцы, Свершают обряд при зажжённых свечах, И плачут негромко, и жгут бубенцы. Отец достаёт погремушку-барабан, Вращает её над ребёнком три раза. Звук тонкий плывёт через горный туман, Как будто душа в нём находит пристанище сразу. Молитву поют, и она, как река, Струится меж скал, унося перевалы. И бабушка шепчет, сжимая платок: «Ты будешь звездой, что нам светит устало». В колыбель из ореха кладут молоко, Лепешку и соль — чтобы путь был недолог. Играют на дудке, и эхо легко Летит над ущельем, как белый осколок. Потом разбирают шатёр, и костёр Гаснет, впитавшись в холодные травы. Остался лишь звук — детский лёгкий повтор, Как память о том, кто не ведал отравы. И мать, не рыдая, берёт барабан, Вращает его, и он тихо поёт. И слышится в дроби — то смех, то обман, То птица, что в небе гнездо себе вьёт. Так в горном ауле, где время — родник, Где смерть — продолжение жизни земной, Уходит младенец, и в песне на миг Он снова с семьёй, и навеки — со мной.
Обряд в горах В ауле, где ветры свистят в проводах, Где камни хранят вековую печаль, Свершился обряд в предрассветных часах — Младенца уносит небесная даль. Старейшина рушит сухие кусты, Чтоб дымом очистить тропу для души. И женщины шепчут, склоняя платки, Молитву, что в горе звучит в тиши. Барабанчик-погремушка в детской руке Замолк, но его поднимает отец. Он бьёт в него тихо, как бьётся в виске Последний, неслышный, земной бубенец. Поют старики, и слова их просты: «Вернись к нам травою, дождём и звездой». И эхо в ущелье, как звон высоты, Качает младенца над бездной седой. Кладут в колыбель из кедровой коры Цветы, что росли на крутых склонах гор. Играют на дудках до самой зари, Пока не погаснет последний костёр. А утром тропа зарастает травой, И мать не голосит — она поёт. Игрушка-барабан под сухой синевой Впервые за годы сама оживёт. Не плачь, не горюй — он ушёл в небеса, Где горные реки текут в молоке. И в песне молитвы звучат голоса Всех тех, кто остался в далёком ауле.
Костры гаоляна В горной пустыне, где небо — как сталь, Где хребты упираются в звёздную даль, Деревня уснула под крик тишины, И озеро прячет следы старины. Гаолян стоит, как пунцовый шатёр, Он впитывал кровь, он хранит приговор. Красный, алый, кровавый, кумачовый — Листы шелестят, как святые оковы. Карминный закат разливается вниз, Киноварной краской на белый карниз. Рубиновый свет пробивает туман, Гранатовый шёпот — как древний обман. Червонная тень укрывает дитя, Шарлаховый ветер уносит, свистя, Рдяные всполохи, пунцовый дым — Обряд совершается кругом седым. Белые кости в земле, как роса, Немые свидетели злого часа. Красное — жизнь, что ушла в никуда, Белое — память, что тает в годах. Таинственный шёпот, мистический гул, Кто-то незримый в гаолян заглянул. Ладони старух, что сжигают траву, Кладут на курган золотую золу. Озеро, глядя на белый курган, Приносит покой, залечивает раны. И кости, и пепел, и красный накал — Всё таинство, что этот мир увенчал.
Гаолян у озера В горной деревне, где ветер свистит в проводах, Где хребты синеют в застывших снегах, Озеро дышит туманом в ночи, И звёзды роняют свои лучи. Там, где гаолян стеной поднялся, Красный, как будто закат пролился, Алый, пунцовый, рдяный, кровавый — Шелест листвы, как молитва, слабый. Кумачовый сумрак над краем полей, Карминный закат над водой, где темней Киноварные тени ложатся в траву, Рубиновый отблеск на белом песке, наяву. Гранатовый шёпот, червонный огонь, Шарлаховый лист, что сжимает ладонь, Сплетают обряд в тишине без слов, Над костью белой, что знает веков. Белые кости в земле, как снега, Их не согреет ничья рука. Красное — цветом живой крови, Белое — память, что спит внутри. Старейшины в круг собираются в срок, Читают надгробный, беззвучный стих-ток, Вплетают в гаолян алую нить, Чтоб душу младенца навек отпустить. Озеро гладит луну по спине, Хребты повторяют молитву во сне, И таинство красного — как пароль, Что шепчет земле: «Ты не бойся, я с тобой». И красный, и алый, и пунцовый, и рдяный — Все оттенки огня — в ритуале тайном. И белые кости — как белый алтарь, Где гаснет последний земной фонарь.
Красный гаолян над озером Средь горных хребтов, где туман, как живой, Стелется низко над синей водой, Красный гаолян шумит над травой, Алый свой колос склоняя к земле. Озеро спит в кумачовой тиши, Пунцовые блики дрожат на волнах, Рдяный закат догорает в глуши, Кровью кровавой стекая в закат. Карминная тень от деревни легла, Киноварь крыш и гранатовый дым, Рубиновый отблеск упал на тела, Червонным стал воздух, как будто седым. Шарлаховый вечер, спускаясь с вершин, Таинственный обряд начинает вершить, Мистический круг из белесых костей, Белых, как лунный, застывший свет. Жрец в тишине зажигает огонь, Шепчет слова над младенцем в земле, Чтобы душа, что оставила плоть, В красном гаоляне нашла свой покой. Алое, рдяное, пунцовое — всё Слилось в кумачовый, немой хоровод, Кости белеют в земле, как письмо, Красный гаолян над могилой растёт. В горной деревне, где озеро спит, Где хребты стерегут тишину, Таинственный обряд завершён, и гранит Хранит колыбельную песню одну.
Обряд в гаоляне В горной пустыне, где ветер седой Свищет в расщелинах, точно во сне, Алое солнце встаёт над грядой, Красный свой отсвет роняя на дне. Там, где деревня прижалась к скале, Озеро дремлет в кольце чёрных трав, Пунцовые тени ползут по земле, Кутаясь в сумрак, как в траурный шёлк. Рдяный закат растопил облака, Кровью кровавой налился залив, Где-то вдали, у немого ледника, Плачет ручей, в тишину угодив. Кумачовый вечер над кручей погас, Карминною пылью окутался склон, Киноварь звёзд проступает из глаз Ночи, что шепчет старинный закон. Рубиновый свет проливает луна, Гранатовый сумрак сгущается вновь, В зарослях красных, где дышит стена, Червонной становится даже любовь. Шарлаховой нитью расшит небосвод, Алый туман обнимает кусты, Таинственный облик приходит в народ, Мистический шёпот: «Усни, где цветы». В землю ложатся белесые кости, Белые тени былых сыновей, Их не тревожат полночные гости, Плач не уносится вдаль по струе. Жрец насыпает над ямой песок, Тайный слагает молитвенный стих, Чтобы младенец, чей путь так короток, В круге молчания тихо постиг. Алое, рдяное, кровавое — прочь, Красный закат заливает холмы, В эту таинственную, глухую ночь Душу младенца уносят псалмы.
Костный свет Там, где хребты стоят, как белые рога, И озеро лежит в оправе горной, Деревня прячет древние круга Под пылью, под травой, под ночью чёрной. В долине гаолян — пунцовый, рдяный — Шумит, как кровь, что залила закат. Ребёнок спит, укрытый мглой багряной, И кости белые в земле блестят. Пришли они — в кумачовых плащах, С карминным воском, с чашей киновари, И алый дым повис на валунах, И рубиновый свет зажгли в нектаре. Гранатовый и червонный туман Окутал холм, где маленькое тело Лежало, как в шарлаховый сафьян Завёрнутый, — и петь душа не смела. Но таинство свершилось в тишине: Огонь погас, зола легла на кости, И дух младенца в горной вышине Нашёл покой, оставив страх и гости. И только ветер, белый от луны, Колышет стебли, красные, как раны, И шепчет: «Спи. Ты больше не в плену. Ты — озеро. Ты — горы. Ты — туманы».
Гаолян у Белого озера В горной пустыне, где хребты как кости, Где ветер точит камень в пыль и прах, Деревня спит, и только у погоста Краснеет поле в алых бугорках. Там стебли гаоляна, как живые, Встают стеной пунцовой в полумгле, И шепчут что-то рдяные, густые, Склоняясь к белой косточке в земле. Ребёнок спал, укрыт листвой кровавой, Пока заря кумачом не взошла, И женщины с карминною оправой Несли киноварь, воду и зола. Они зажгли рубиновые свечи, И гранатовый дым поплыл в ночи, Червонный круг, шарлаховые плечи — Обряд вершился, падали лучи. Озеро в чаше гор, как глаз бездонный, Смотрело в небо, чёрное до дна, И отражённый свет, слепой и сонный, Качал ладью из мёртвого руна. Тогда земля разверзлась под ногами, И белые, как снег, поднялись в ряд Костей младенца — тонкими перстами Они просили: «Отпусти назад». И красный цвет, и алый, и пунцовый, И рдяный, и кровавый, и кумач, Кармин, киноварь, рубин, гранатовый, Червонный, шарлах — слились в один палач. Но таинство свершилось: дым и пепел Укрыли кости саваном цветным, И дух, что был так горестно нелепым, Ушёл к хребтам, к озёрам ледяным. Теперь в деревне шепчут: «Не тревожьте Могилу под гаоляном густым. Он спит. И только ветер на подхожье Приносит запах мака и горьких зим».
✧ тег: погребение ✧