Стихи про трагедию

Тихий свет В Рождественскую ночь ушла, Когда горели огоньки. Свеча дышать не дала, Угарный яд — твои деньки. Семнадцать лет — лишь миг в веках, Ты растворилась в облаках. Но память в сердце не угаснет, Твой свет в ночи для нас не гаснет.

Небесная свеча Рождественская ночь, свеча, Угарный дым — твой тихий крест. Ты улетела, не звуча, Среди зажжённых благостных мест. Семнадцать зим, один рассвет, И в небесах теперь твой след. Пусть ангелы хранят покой, Ты стала вечною звездой.

Дыханье вьюги В метель Рождественской звезды Ты задохнулась тишиной. Среди свечей и суеты Угарный газ стал пеленой. Семнадцать лет — такой итог, Никто не ждал, не уберег. Но в этой ночи, полной слёз, Ты в небесах, где нет угроз.

Рождественский свет В снегах Рождественская ночь, Свеча горела, таял снег. Никто не смог тебе помочь, Угарный плен прервал твой век. Ты не успела даже вздохнуть, Сгорел огонь, погас твой свет. Остался в сердце вечный путь, Где ты ушла в семнадцать лет.

Семнадцать весен Семнадцать весен — и обрыв, Угарный газ, беззвучный враг. Она ушла, не долюбив, Не дописав последний шаг. Спи, девочка, в земле сырой, Твой сон теперь навеки тих. Никто не справится с бедой, Когда не стало сил твоих.

Последняя свеча Семнадцать лет — так мало, так светло, Но газ погасил свечу в ночи. Она дышала, пела и жила, А смерть пришла без стука, без ключи. Осталась тишина в пустом дому, Родители не верят и молчат. Угарный газ — невидимый палач, Забрал её, как будто наугад.

Не успев Ей было только семнадцать — Весна в зените, вся в цвету. Но в доме газ успел украсть Дыханье, песню, красоту. Никто не ждал, никто не знал, Что день обычный станет тьмой. Она ушла — как свет вокзал Покинул поезд в час ночной.

Тихий свет Она ушла в семнадцать лет, Когда весна цвела вокруг. Остановился сердца свет От газа, что беззвучен, туп. Она хотела просто жить, Дышать, смеяться и любить, Но в доме стало нечем плыть — Угарный сон не прекратить.

Последний вздох Она дышала этим страшным газом, Не зная, что он станет её смерть. Семнадцать лет — и жизнь разбита разом, Угасла, как задутая свеча. Мы не успели ей сказать «прости», Она ушла в безмолвие ночное. Лишь тишина осталась на пути, И сердце плачет, память не успокоит.

Тихий ангел Она ушла, не попрощавшись с нами, В объятьях газа, что неумолим. Семнадцать лет — так мало между нами, И мир для нас теперь невыносим. Её улыбка в памяти осталась, Её глаза — как отблески огня. Но жизнь её внезапно оборвалась, И больше нет с ней завтрашнего дня.

Семнадцать весен Семнадцать лет — как быстрый миг весны, Она цвела, но оборвалась нить. Угарный газ, безмолвный и беззвучный, Сумел её навеки усыпить. Она спала, не ведая беды, А утро стало чёрным днём прощанья. Мы не вернём ей больше теплоты, Лишь скорбь и тишина, и боль молчанья.

Свет погас Она ушла, как свет в ночи погас, В семнадцать лет — невыносимо рано. Дыханье газа, тихий, страшный час, И мир без неё стал безучастным, странным. Она могла бы жить, любить, творить, Но пламя свеч украло её воздух. Теперь лишь память будет в сердце ныть, И имя её шепчут тихо звёзды.

Баллада о двух сердцах В башне старой, где шумит прибой, Жил поэт, влюблённый в дочь морскую. Он ей пел под лютню день-деньской, Но отец был против — жизнь мирскую Не желал для дочери своей, Ведь поэт беднее церковной мыши. И пришлось им скрыться от людей, Жить в пещере, что не видно с крыши. Но однажды буря разыгралась, И волна смыла утёс с пещерой. Дочь морская в море и осталась, А поэт остался с горькой верой: Что любовь сильнее смерти, знай, И сердца их вместе навсегда. Там, где волны плещут через край, Встретятся они через года. И теперь рыбаки в ночи глухой Слышат лютни звук и тихий голос. Это он поёт о ней, родной, Им двоим морская гладь — как волос.

Шинель В промозглый день, когда с небес вода Стекала по карнизам, как по нотам, Акакий Акакиевич, как всегда, Брел к дому под изношенным намётом. Шинель его, истертая до дыр, Давно утратила и цвет, и форму. Она — не одеянье, а сатир Над бедностью, привычную норму. Но вдруг в мозгу, уставшем от нужды, Родился план: зажать себя в тисках, Откладывать на чай, на башмаки, Чтоб к новому прийти воротникам. Он стал считать копейки, день за днем, Голодным спать ложился, не роптал. И каждый рубль, зажатый под бельем, Приблизить ту минуту обещал. И вот — свершилось! Шинель готова. Ночь Морозная, но в ней он — словно князь. На Невском проспекте, спеша помочь Судьбе, он шел, от счастья затая. Но счастье длилось ровно до утра: Сорвали шинель, оставив в дураках. И снова он — ничто, и вновь игра Судьбы, что держит бедных в кулаках.

Сукно и судьба Акакий, мелкий титулярный раб, В шинели дыры штопает, как краб. Чиновники смеются: «Эй, старик!» А он молчит — в мечтах его язык. Он видит сукно, тёплое, как мать, И вату, чтоб мороз не мог достать. Копейка к копейке — долгий, трудный путь, Чтоб в новом платье в небо заглянуть. Когда портной примерил свой халат, Акакий стал почти что аристократ. Он вышел в свет — и мир застыл вокруг, Но счастье хрупко, словно паутинный луг. Грабители — как чёрный, злой туман, Сорвали шинель, оставив лишь обман. И в департаменте — всё тот же смех, А он угас, как зимний, слабый снег. Мораль проста: не в шинели суть, Но в том, кто может в счастье заглянуть. Акакий умер, но оставил свет В мечте, которой в мире больше нет.

Грёзы о шинели В департаменте чиновник незаметный, Переписчик, серый, как листок. Взгляд его потухший, безответный, Только в мыслях — тёплый вороток. Каждый день откладывая грошик, Чай без сахара, в обед — пустой. В старой шинелишке, как в галоши, Он бежит, согнувшись, в час ночной. И во сне приходит к нём виденье: Новая шинель на вате, в цвет. В ней — его спасенье и забвенье, В ней — ответ на жизнь, где счастья нет. Сшита на заказ, с бобровым мехом, Пуговицы — медные, под стать. Он идёт по Невскому с успехом, И прохожих перестал пугать. Но мечта рассыпалась в морозе: Сняли шинель, оставив лишь тоску. И Акакий в горе, в нервном слёзе, Умер, не приставивши к виску.

Шинель Акакия Над Петербургом вьётся снег сырой, Акакий Акакиевич продрог. Шинель его — худой, дырявый слой, Сквозь дыры ветер режет, как клинок. Он бережёт копейку день за днём, Голодный ужин — лишний медный грош. А в мыслях — свет, что станет он теплом, Что новую шинель он обретёт. Она — не просто ткань и воротник, Она — спасенье, статус и мечта. В ней каждый стежок, каждый ворс — язык Надежды, что была так долго свята. Портной Петрович нюхает табак, Снимает мерку, хмурясь, бормоча. Акакий счастлив, хоть и не дурак, Он чувствует тепло её луча. Но жизнь жестока: воры в темноте Срывают с плеч заветное пальто. И вновь Акакий в старой нищете, И мир несправедлив, и пусто всё.

Свет в дырявом пальто Мерзнет вьюга в окне, гаснет свечка в ночи, Над бумагой склонясь, он строчит и строчит. Буквы пляшут в глазах, но одна только мысль: «Шинель! Новая шинель!» — как в тумане повисла. Сколько лет он ходил в этом старом тряпье, Ветер дул сквозь прорехи, терпя и моля. И мечта разрасталась, как снежный комок: «Будет сукно, ватин, и воротник — да, дружок!» Он считал каждый рубль, отрывал от души, Чтоб к заветной цели чуть ближе прийти. И когда наконец-то шинель он надел, Показалось, что мир стал светлее и смел. Но грабители в ночь отняли мечту, Оставив в душе лишь пустую тщету. И в бреду он твердил, угасая в тепле: «Шинель моя, шинель... где ты там, во мгле?» А наутро нашли его тело без сил, И никто не понял, как он сильно любил Эту вещь, что согрела и душу, и плоть, Но которую смог унести лишь Господь.

Пепел надежды Хиросима, Нагасаки — боль земли, Но жизнь сильнее смерти и войны. Простить — не значит память потерять, А уваженье к предкам сохранить.

Прощение и боль Японцы говорят: «Мы пронесли Через года прощение врагу». Но каждый камень помнит тот огонь, Что превратил дома в песок и тлен.

Вопрос без ответа Как можно не уважать себя, Прощая тем, кто сжёг твой дом дотла? Японец помнит: мир — хрупка стена, Но гордость предков требует огня.

Тень гриба Две бомбы, два удара, две беды, И тень навек легла на города. Простить врага — великий шаг души, Но уваженье к предкам не забыть.

Урок истории Простили те, кто выжил в том аду, Но память жжёт, как радиоактивный луч. Забыть нельзя — иначе пропадём, Цена ошибки — тысячи смертей.

Последний шаг Она шагнула в пустоту, Где нет ни боли, ни обид. Оставив нам свою мечту И взгляд, что больше не блестит. Мы ищем смысл в её смерти, А может, не было его. Она хотела просто верить, Что кто-то любит… Но никто.