Мрачные стихи

Плата за силу За каждый вызов — плата кровью, потом, И души тех, кто стал моим щитом. Но я иду, не ведая преград, Ведь даже смерть — лишь мой послушный брат.

Тень и Долг Он шёл сквозь бури и огонь, Познал и страх, и боль потерь. В руке — клинок, в груди — ладонь, Что держит мир, как он хотел. Он слышал шёпот древних снов, Что обещали силу и покой. Но выбирал он вновь и вновь Путь, что зовётся не судьбой. Его враги — не просто плоть, А те, кто в душах сеет мрак. Он был готов себя колоть, Чтоб мир не стал для всех чужак. И вот теперь, когда ушёл, Он оставляет яркий след. В сердцах тех, кто его нашёл, Алот живёт — он вечный свет.

Мир без души Здесь ценят только звон монет, А чувства — лишний груз. Здесь каждый сам себе кузнец, Но в клетке из причуд. Душа не входит в прайс-лист, Она — ненужный хлам. Любой, кто честен и речист, Пополнит список драм. Богатство — вот единственный закон, Забудь про стыд и честь. Капитализм — бездушный сон, Где можно всё, что есть.

Грозовой перевал Винты завывают над горной грядою, И эхо грохочет в ущельях глухих. Свинцовой стеною гроза предстаёт, Но ввысь устремились сквозь мрак и покой.

Хищный круг Я видел, как стая птиц сжирала друг друга, В кольце голодных глаз, без жалости и стука. Они рвали на части тех, кто был слабей, И в этом танце смерти не было вещей. Никто не пел о небе, о тепле гнезда, Лишь клювы, словно ножи, и черная вода. Они дробили кости, глотали плоть и пух, И птичий крик звучал, как замкнутый испуг. И я стоял под дубом, не в силах отвести Глаза от этой бойни, что длилась до зари. Безмолвный, окаменелый, как древний монолит, Я видел, как природа свой страшный пир творит. И лишь когда рассвет разлился золотым, Остатки стаи взмыли над пеплом и быльем. Но я запомнил это: в основе бытия, Увы, не только нежность, но и резня.

Край За пределами дня — только черный провал, Где свет, что горел, навсегда перестал. Никто не искал и никто не позвал, И шаг твой последний так тих и устал.

Исчезнувший в ночи Он скрылся во мраке, откуда явился, как призрак, что долг свой пришел взыскать. Сердце гудит, словно старый двигатель, и в тишине начинает роптать. Где-то во тьме затаилась расплата, каждый шаг отзывается звоном монет. Прошлое — это листва, что подмята, и не дает позабыть свой сюжет. Он ищет покой в лабиринтах утраты, но лишь натыкается на острую тьму. Ветви деревьев, как черные шпаты, тянутся вслед, как в кошмарном фильму. Не разобрать, кто он: жертва иль хищник? В зеркалах множится чья-то душа. Каждый проулок — глухой обличитель, каждая лужа — как чаша, полна. Он вышел из мрака, чтобы исчезнуть, замкнув круг своего бытия. И только эхо в ответ будет лезнуть, повторяя: „Не я, не я, не я…“

Тень, вернувшая долг Он скрылся во мраке, из которого вышел, как тень, чтоб вернуть свой утерянный долг. Сердце ворчит, как старый двигатель, захлебываясь в темноте отголосков. Беззвучно шаги отбивают ритм, словно по клавишам вечной тоски. В горле застрял невыплаканный крик, пальцы сжимают пустые пески. Месяц висит, как тусклый фонарь, свет его жалок и холоден, как лед. Каждая тень — это прошлого дар, с каждым шагом быстрее вперед. Время петляет, как старый вереск, путает след, заметая метель. Он сам себе — и палач, и лекарь, вечный бродяга, ночная свирель. Вернется ли он, когда стихнет ветер, когда растворится обмана туман? Или останется в этом свете вечным скитальцем на грани ран?

Плоть для чувства Прокажённые гончие — стая без лиц, Раздирают мне тело, не ведая жалость. Им не нужно мясо, им нужно пробиться до жил, Чтобы я наконец-то почувствовал малость. Я забыл, что такое — дрожать и бояться, Я забыл, что такое — смеяться и петь. Пусть же грызут, раздирают и мнятся, Лишь бы душа не успела стерпеть.

Сквозь кожу к душе Они не щадят — прокажённые псы, Разрывают мне кожу, впиваются в кости. Им не нужна моя плоть, им нужны лишь часы, Когда я взвою от боли и брошусь к погосте. Но в этой резне, в этом диком огне, Я вдруг ощущаю, что жив ещё я. Спасибо вам, твари, за то, что по мне Прошлись, чтоб душа моя стала ничья.

Гончие души Псы прокажённые рвут мою плоть, Когти впиваются в дрожь сухожилий. Им не насытиться — им бы добраться до жил, Чтобы хоть что-то я снова мог ощутить. Грызут, раздирают, не дают мне забыть, Как билось сердце, как воздух в груди закипал. Может, в агонии этой мне стоит пробыть, Чтобы почувствовать: я ещё не пропал.

Прокажённая стая Псы с облезлою спиной Рвут меня в клочки. Им не нужен я живой, Только чтоб куски Плоти падали на снег, Чтоб душа рвалась. В этом аде человек Чувствует хоть связь С миром, где он был живым, Где любил и ждал. Стая воет: «Стань другим!» Я уже устал. Но терзают, не щадя, Чтоб я ощутил: Боль — последнее дитя Тех, кто не любил.

Плоть и дух Гончие, чья шерсть в парше, Рвут меня на части. В этой дикой кутерьме Ищут моё счастье. Но не в теле, не в костях, Не в горячей крови — В сердце, что застыло впрах, В затаённой боли. Чтоб почувствовать хоть миг, Чтоб забыть про стужу, Раздирают плоть — и крик Становится жемчужен. И в агонии живой Понимаю ясно: Только болью и травой Можно жить прекрасно.

Гончие души Псы, что плоть мою терзают, В рваных ранах ищут суть. Кровь по капле вытекает, Чтобы в пустоте блеснуть. Им не нужно мяса, жил, Им нужна душа живая. Чтоб хоть что-то я простил, В этой боли замирая. Каждый укус — как вопрос, Каждый взгляд — как приговор. Я давно уже не пёс, Я — застывший разговор.

Раненая душа Гончие псы раздирают мне грудь, Когти и зубы — знакомый мне путь. Им бы добраться до самой души, Вырвать наружу из мрачной тиши. Я не кричу, я лишь стиснул зубами, Может, почувствую жизнь хоть краями? В этой жестокой, кровавой игре Я обретаю себя на заре. Пусть разрывают, пусть больно — я жив, В этой агонии я — не нарыв. Я — это рана, я — это крик, Я — не пустой, я — на миг, на велик.

Гон Псы-охотники рвут мою плоть, Зубы вонзают в живое нутро. Им бы до кости, до мозга дойти, Чтобы хоть что-то живое найти. Я — их добыча, и я не бегу, Сам на рожон, на погибель иду. Может, в агонии, в предсмертном огне Я наконец-то приду к тишине. Только бы чувствовать, только бы знать: Я не пустое, я — боль и печать. Пусть раздирают, пусть рвут на куски, Только бы вырвать из вечной тоски.

Своры Гончие псы раздирают мне плоть, Когти впиваются в кожу, в живот. Яростный лай, и не взять их в узду, Только бы к сердцу добраться — и в суд. Только бы выгрызть ту самую суть, Что не даёт мне спокойно уснуть. В хрипе и пеной, в кровавом бреду Я всё ищу, что в груди я найду. Пусть разрывают — я чувствую боль. Значит, живая душа ещё — ноль? Нет, не ноль — это боль, это крик, Значит, я жив, хоть на миг, хоть на миг.

Псы Псы гончие — вечные спутники страха, Зубы вонзают в уставшую плоть. Я не молю о пощаде, не плаха — Каждая рана — в бессмертие взлёт. В клочьях одежды, в крови и грязи Я доберусь до своей же души. Только пронзив эту темень сквозь высь, Можно понять: мы уже не спешим.

Раненый Они бегут по следу, чуя кровь, И каждый хочет впиться в плоть живую. Но то, что ищут, — не внутри, а выше, Душа не мясо, чтоб терзать её вновь. Я позволяю рвать — пускай, пускай, Ведь боль даёт мне право быть собою. Когда всё онемело, только боль Напомнит: ты ещё не стал стеною. Пусть псы рычат, пусть плоть летит клочками, Я не отдам им главное — ядро. Оно не здесь, не в теле, не в словах, А там, где даже времени не стало.

Псы Псы раздирают плоть мою, Они хотят добраться к сути. Но я и сам порой не знаю, Где скрыта тайна в этом путе. Они кусают — я терплю, Ведь это шанс: сквозь мясо, кости Почувствовать хоть что-то, чтоб Не быть куском бездушной гости. Душа скользит, как рыба в сети, Не удержать её рукой. Но если боль — цена за то, Я выбираю этот бой.

Гончие Гончие рвут живую плоть, Клыки впиваются всё глубже. Под шкурой — то, чего не взять, Душа трепещет в тесной луже. Сквозь рёбра, мышцы и хрящи Пробиться к свету не даётся. Лишь боль, как вестник изнутри, Напомнит: сердце ещё бьётся. И стая воет, чуя кровь, Но жажда выше, чем утроба. Им нужно не мясное — суть, Что не уходит вместе в гробы.

Порок тишины Ожиданье – приговор, без срока, Бездна, где не сыщешь дна. Тишина – мучительный порок, а Не спасёт звонок, лишь тишина.

Последний тост В баре пустом, где лишь лампы горят, Человек допивает виски. В голове чьи-то мысли летят, И от этого чувства — тоски. Он не знает: свои или нет, Этот шёпот, что душу грызёт. Словно внутренний кто-то сосед Все секреты ему выдаёт. «Я устал, — говорит он себе, — От раздвоенности и тревог. Лучше пулю пущу по судьбе, Чем терпеть этот странный итог». Достаёт револьвер из стола, В барабан — лишь один патрон. «Русская рулетка пришла, Ставка — жизнь, и игра — полигон». Он крутит, приставляет к виску, Взгляд спокоен, рука не дрожит. «Если мысли чужие в мозгу, Пусть хоть пуля их остановит». Щелчок — и тишина. Пустота. Или выстрел? Он жив? Или нет? Только бармен кричит: «Ерунда!» А в бокале — виски и свет.

Грань безумия В прокуренном баре, где вечер застыл, Сидит человек у пустого бокала. Виски янтарём, что огонь остудил, Вливает в себя, чтоб тоска не достала. Но в голове — чей-то шёпот и крик, Чужие обрывки, чужие желанья. Он слышит, как кто-то внутри — многолик, И тонет в наплыве чужого сознанья. «Чьи мысли? Мои ли? — терзает вопрос. — Я схожу с ума или это всё правда?» Душа разрывается, полная слёз, И нету ответа, одна лишь бравада. Он тянется к стойке, где старый револьвер, Заряжен на пробу — один только патрон. «Сыграем в рулетку? — бросает теперь. — Кто выстрелит первым: я, или же он?» И в барабане крутится смерть колесом, Виски остыл, и стекло запотело. Он жмёт на курок — и становится сном, Где мыслей чужих больше нет, только тело.