Стихи о спасении

Спасительная любовь Он не был убит подо Ржевом в жестокой агонии боя, Он многое вынес, сражался и чудом остался он жить, Под Омском от ран умирал в санитарном вагоне, Где тело его на носилках в предсмертной горячке лежит. И если б не санитарочка, любовь, что ему отдала, Что день и ночь с ним каждый час проводила, Ни на минуту от него не отходила, Передала ему все силы и жизнь герою так спасла. Он выжил всем смертям на зло, Спасла его любовь, Пусть кто-то скажет: «Повезло!» Но жизнь обрел он вновь! В глазах девчонки молодой Он был не просто как герой, Он был единственный, любимый, Пути господни неисповедимы… Он называл ее голубушкой, Она его Гришенькой звала, Он назвал ее Олюшкой, Она ненаглядным его звала. И долго, счастливо они жили, Детей и внуков вырастили, Долгую и счастливую жизнь прожили, Друг друга так всю жизнь любили.

Ночной побег По вечерней Москве брела Гульнара, В душе — разбитость, горечь и тоска. Минхо с Ханом — любовная пара, А ей досталась фабрика-тоска. Вдруг видит шар, огромный, словно месяц, В корзине Чанбин, в свете фонарей. Он руку взял: «Поверь, всё в мире взвесь ты, Летим со мной — нет жизни веселей!» Забыть всё то, что угнетало душу, Простить обман, предательство и боль. Любовь и небо — лучшее, что нужно, Чем фабричный унылый рок-н-ролл. Она кивнула, слёзы отирая, И шар взмывает в звёздную тишь. Внизу Москва, огнями вся играя, А в корзине Чанбин: «Ты не грустишь?»

Спасение на краю По Москве вечерней шла Гульнара, Сердце сжато болью и тоской. Минхо Хану отдал всё удара, А Хан предал их союз простой. На фабрику, в ненавистный цех, Где работа — каторга и плен. Не нужна ни фабрика, ни смех, Только пустота и мрак измен. Но в ночи, где светятся огни, Вдруг увидела воздушный шар. Чанбин в корзине — он один, И в глазах его — любовь и дар. «Полетели, Гульнара, со мной, Край земли нас ждёт в тиши ночной. Всё забудь, оставь свои мечты, Только верь — я здесь, и это ты.» И она, забыв про боль и страх, В шар ступила, словно в новый мир. Чанбин обнял, растворился страх, И любовь — последний их кумир.

Бабушка Паши На фронте ты была не медсестрой, А светом, что пробился сквозь пургу. С усталой, но красивою душой Ты шла к бойцам по снегу, на лугу. Перевяжи, накорми, обогрей — Твой каждый жест был подвигом без слов. Ты говорила: «Потерпи скорей, Всё будет хорошо, без лишних слов». И в холоде, где стыла даже сталь, Ты оставалась нежной, как весна. Твоя любовь — святая, как хрусталь, И в памяти осталась ты одна.

Руки, что дарили жизнь Ты помнишь, бабушка, тот лютый холод, Когда стирала бинты до зари? Ты не роптала — молодость и молод, А просто шла: «Скорей перевяжи!» Носила воду в стылую палатку, Кормила раненых, уставших, злых. И каждому дарила ты загадку: «Потерпи, милый, я спасу твой стих». Ты говорила: «Будет всё в порядке», — И верили, смотрели на тебя. Твоя краса — не в бархате и складке, А в силе, что жила, любя.

Женщина в шинели В снегах войны, где стынет кровь и сталь, Она идёт сквозь пули и мороз. Ей юность не дана — одна печаль, Но свет в глазах, как от земных берёз. Солдатам шепчет: «Потерпи, родной, Всё будет хорошо, я рядом, жив…» И валится без сил, но в час ночной Вновь перевяжет, бинты закрутив. Красивая, усталая, как снег, Она спасала тех, кто верил ей. И в этой битве, где конец — успех, Она была сильнее всех смертей.

Последний шаг Она стояла на краю моста, Смотрела вниз, где плещется вода. В её душе — ни звука, ни листа, Лишь пустота, что давит, как беда. Она считала: «Раз, два, три — прыжок, И всё закончится, исчезнет боль». Но ветер вдруг в лицо ей — и намёк: «Постой, не надо, ты ещё живой». Она шагнула в пропасть, но в тот миг Рука чья-то схватила за запястье. Чужой прохожий, словно тайный крик, Сказал: «Давай, попробуй быть отчасти Хотя бы просто жить, не умирать, Пока не понял, что же ты теряешь». И в этот миг ей захотелось ждать, Хотя она не знала, что желает. Она не умерла, но что-то в ней Сломалось и сложилось по-другому. Она не знала, станет ли светлей, Но шаг назад — уже шаг к дому.

Сквозь стужу На дальнем востоке ветры холодные, Но психолог согреет душу своим пониманием. Среди ледяных и безмолвных полей Он станет теплом и спасеньем.

Урок вождения Москвич — зверь, педаль газа заела, Мы мчимся, брат: «Я выйду, отпусти». Сенник — спасение, тормозим у края. Воспоминаний светлых не найти.

Спасение у сенника Заела газа педаль — Москвич несётся, А брат: «Я выйду, можно?» — чуть не плачет. У сенника мы чудом затормозили. Тот случай нас с тобою много значит.

Детский полёт Москвич летит, медаль зажата в пол, А брат сзади: «Я выйду, отпусти». Сенник пред нами — тормозим едва. Тот день в душе навеки сохрани.

Гонка с судьбой Учился я водить, но педаль газа Заела — и Москвич помчал вперёд. «Я выйду», — брат сказал. Мы тормознули У сенника. Судьба нас бережёт.

Педаль газа Заела медаль газа — и Москвич Несётся вскачь, не слушая руля. «Я выйду, можно?» — братик просит сзади. Чудом спаслись у сенника, друзья.

Москвич и детство Москвич летел, педаль в полу утоплена, А брат шептал: «Я выйду, отпусти». Судьба хранила — сенник, тормоза, И детство в нас осталось на пути.

Сестра милосердия В грохоте взрывов, в дыму и огне, Ты, медсестра, шла на помощь к войне. Юная, хрупкая, с сумкой в руке, Несла ты спасенье на каждом шаге. Пули свистели, но ты не ждала, К раненым ползла, сквозь боль и тела. Бинт разрывала, молитву шепча, Жизни спасала, от смерти леча. «Сестричка, не бросай!» — голос хрипел, Ты отвечала: «Я здесь, я успел. Крепче держись, мы прорвёмся с тобой», И утирала солёной слезой. В братской могиле лежат имена, Ты их запомнила, ты не одна. Сколько солдат ты на свет возвратила, Сколько им сердца любовью лечила. Память о подвиге в сердце храним, Вечная слава тебе, чей дым Над всей землей развевался годами, Ты, медсестра, стала мостом между нами.

Декабрьское пристанище Тех голодных, испуганных деток встречали В Боровлянке холодной зимой в декабре. Их судьбы, словно птицы, в метели летали, Искали приюта в морозном дворе. Их ладони дрожали от стужи и страха, Но в избах нашли они хлеб и покой. Их слезинки растаяли в тёплых руках, И остался лишь след на снегу ледяной.

В Боровлянке Тех голодных, испуганных деток встречали В Боровлянке холодной зимой в декабре. Их судьбы висели на тончайшей ниточке, Их спасали от смерти в снежном кавардаке. Их накормили супом, уложили спать, Их кошмары отогнали теплом и добром. Их глаза, что не видели радости, мать, В эту ночь обрели свой потерянный дом.

Декабрьское пристанище Тех голодных, испуганных деток встречали В Боровлянке холодной зимой в декабре. Их судьбы, как осколки, в снегу затеряли, Но нашли их в метели, в ночном полумраке. Их усталые лица светилися бледно, Их одежда промерзла до самых костей. Но в глазах появилась надежда несмело, Когда дали им хлеба и чаю гостей.

Мой свет в потоке И годы мчатся, как весенний поток, Ты мой любимый, мой единственный, мой срок. Сквозь шум и гул, сквозь бег стремительных лет Твой образ в сердце — мой спасительный свет.

Ради тебя Я б тебя так любил, что оставил бы пить, Перестал бы топить свою душу в вине. Ты бы стала мне солнцем, чтоб снова светить, И исчезли бы тени в моей тишине. Я б тебя так любил, что нашёл бы покой, И забыл бы про горечь, что съела года. Ты бы стала мне верой и новой судьбой, И ушла бы навек одинокая мгла.

На краю У края бездны только нить, Что тоньше паутинки. Меня спасёт и оградит Твоей любви тростинка.

Случай на дороге Внезапно заглох автомобиль, И пёс дрожал в снегу у края. Но дед седой, как ангел, был, В теплу его, обняв, доставляя.