Стихи про приют

Ради них Приют запомнил крик и холод, Побои и пустой живот. Но я остался жив и молод, Нес в сердце свой нелёгкий ход. Однажды девочку от зверя Я грудью заслонил своей. Попал в больницу, чуть не веря, Что выживу среди теней. Травма срослась, но шрам остался, Напоминаньем о борьбе. Я, несмотря на всё, поднялся, И жизнь открылась мне в судьбе. В двадцать пять встретил я жену, И сына мне она дала. За них я выполню весну, Пусть жизнь порой была зла. Я с гордостью иду вперёд, В глазах их свет — моя броня. Любовь спасла от всех невзгод, И вот стою я у огня.

Свет из тьмы С детства боль и слёзы в приюте, Униженья, голод и страх. Только помнил я о минуте, Когда свет зажгётся впотьмах. Девочку от зла заслонил я, Сам в больнице, кости в бинтах. Но внутри надежду хранил я, Что не сгину в серых крестах. Годы шли, я креп и не падал, Шрамы битв носил на себе. В двадцать пять всю жизнь я наладил, Стал мужчиной в полной борьбе. Мой сынок и нежная жена — То, ради чего я живу. Через тьму я нёс их знамена, С гордой болью в сердце — плыву.

Из тьмы с надеждой С младенчества я знал, что значит боль: Приют холодный, крики по ночам. Меня ломало, мяло жизнь, как соль, Я растворялся в слезах по мелочам. Однажды в коридоре — детский плач, Чужая девочка, лет пять, в углу. К ней шёл насильник, жалкий палач, Я грудью встал, шагнул навстречу злу. Удар, ножом по рёбрам, дикий крик, Я рухнул, но её я заслонил. Очнулся в белой палате — напрямик Из жизни в жизнь, где свет не погасил. Врачи сказали: «Чудо, что живой», А я хранил внутри огонь живой. Та девочка мне стала как родной, Я стал сильней, пусть сломлен был войной. Не разбит, хотя и бит, не сломлен, хоть гнут, Я знаю цену доброте во тьме. Пусть раны есть, но душу не крадут, Я выжил, чтобы свет нести в семье.

Кто выжил в аду Мне с детства боль досталась по судьбе, Приют казённый, холод и тоска. Здесь каждый вечер плакал по себе, Душа рвалась на части, как строка. Однажды ночью крик из детской вдруг: Мужчина пьяный к девочке пришёл. Я встал стеной, хоть сам дрожал от рук, Удар — и тело рухнуло на пол. Больница, швы, гипс, капельницы, кровь, Но я в себя пришёл и не забыл: Смотреть, как плачет слабый, не готов, Пусть даже сам я жизнь недолюбил. Прошли года, я выжил и окреп, Шрамы на сердце — память, не порок. Тот страх и холод больше не калечат, Ведь я смогу помочь, кто одинок. Сквозь боль пророс, не сломлен, не убит, Хоть мир казался чёрным, без огня. Душа моя, как стержень, не скользит: Я знаю свет — он есть внутри меня.

Приют Любовь нас укроет от всех невзгод, Она — приют в ненастье дней. С ней даже самый трудный год Становится чуть-чуть светлей.

Приют в полночь Ночь, я сплю, но звонок разбудил. На пороге — подружка Дашка. С сыном на руках, два года не был — простил. «Заходи, — говорю. — Что за кашка Такая с тобой? Ребёнок, ночь. Ты чего по ночам бродишь с ним?» Она губы кусает, готова завыть: «Парень выгнал, денег нет, мы горим. Нет дома, нет ничего, я одна. Вот, дочка, Машенька». И даёт мне ребёнка. Я беру, провожу пальцем по щеке — от окна Свет падает. «Привет, Маша», — тихо и громко. «Даш, иди в душ, расслабься, поспи. Я с Машей побуду». Она уходит. Я качаю дитя, и в полночной тиши Сердце бьётся: «Не брошу. Пусть всё проходит».

Ночной приют Пришла подружка Дашка на руках с ребенком, «Привет, — вдвоем мы, — пустишь? Дочка Машенька зовут». Нас мой послал и выгнал из дому скотина, Идти нам некуда. Говорю: «Живите, я не против». Губа у ней трясется, слезы на глазах. «Давай, — я говорю, — Марусю, иди помойся». Выходит на ней моя рубашка, говорит: «Одежды нет другой, ты не против?» — срывает голос. Одежды нет и денег нет, и дома нет, Осталась только дочка. «Не против, я покормлю ее». В ответ: «Корми, я полюбуюсь, если ты не против».

Чёрный Рикки Чёрный пёс, Рикки, в клетке грустит, Намокает подушка от слёз. Вспоминает, как дом был открыт, Как хозяин его с собой нёс. Но настала прогулка — и вот Он резвится, как щен, на лугу. Запах леса, свобода, полёт, Но возврат — и он весь в долгу. Он ложится, устал и поник, Засыпает, и снится ему Дом родной, и любимый язык, И хозяин, и всё на дому.

Тоска и надежда Рикки чёрный, ты помнишь свой дом? Твои слёзы не высохли тут. В приюте ты ждёшь, что придут, Но пока что ты only с трудом На прогулке забыл про беду, На свободе ты счастлив и лёг. Но назад возвращаться — в аду, В клетке снова, где каждый вздох. Ты ложишься, глаза закрываешь, И во сне ты бежишь по траве. Дом и люди — ты их обожаешь, Но проснёшься — и снова в беде.

Прогулка и возвращение Рикки чёрный, как ночь, в клетке спит, Глаза полны тоски и огня. Вдруг поводок — и сердце стучит, Он выходит, природа, земля! Он резвится, хвостом он вертит, Нюхает траву, счастлив до слёз. Но прогулка кончается — стыд, Снова в клетку, и мир не сбылось. Он ложится, устав от обид, Глаз не видя, он тихо сопит. Снится дом, где его не забыт, И хозяин его вновь манит.

Сон Рикки Чёрный Рикки в приюте лежит, Слёзы тихо по морде бегут. Вспоминает, как дом был открыт, Как его там любили и ждут. Но настала прогулка — и вот Он бежит, он вдруг счастлив и рад, Запах леса и свежий полёт, Но потом возвращают назад. И опять он в тоске, на полу, Уткнувшись носом в пол, он молчит, Засыпает и видит в углу Свой потерянный дом — и скулит.

В Боровлянке в декабре Тех голодных, испуганных деток встречали В Боровлянке холодной зимой в декабре. Их историй начало в метели теряли, Но нашли они кров в этой снежной поре. Их согрели у печки, налили им чаю, Их рассказы слушали в тишине до утра. И мороз за окном постепенно слабел, Уступая теплу человеческого добра.

Декабрьский приём В Боровлянке холодной зимой в декабре Голодных деток встречали у порога. Их испуганный взгляд, как осенний лист в траве, Таял в тепле, что дарила дорога. Снег за окном кружил белый хоровод, А в доме звучали утешенья слова. Их руки сжимали, чтоб страх ушёл в полёт, И жизнь продолжалась, хоть зима сурова.

Зимнее пристанище Испуганных деток встречали в Боровлянке, Голодных, застывших в декабрьской пыли. Зима холодная, как судьбы изнанка, Но здесь их сердца отогреть мы смогли. В окне мерцал огонёк, как маяк в ночи, И хлеб делили на крошки, не спеша. Их слёзы стирали, шепча: «Не молчи», Чтоб память о стуже в душе не дрожала.