Социальная лирика

Кровавый закат Райская Мексика в дыме и крови, Двадцать лет длится проклятый конфликт. Где же надежда на свет впереди? Сердце разрывает жестокий такт.

Футбол былого и настоящего Каким прекрасный стал футбол, Игроки — красавцы, как Арлекино, Все они в кроссовках: Гуччи, Адидас, Рибок, фирма вся на фирме, а играют — ну, скажу я вам, как бык пробежал по полю. Будто мяч сам без их ног По земле лишь скачет, словно в цирке, А удара нет и нет, зато есть много поз, Главное — чтобы на бутсах был логотипчик яркий. Вот у нас когда-то был футбол, А не то что ваш, — с душой и сердцем, Бегали, пахали, били по воротам, И не думали о брендах, о деньгах, о статусе. Сейчас же — только гламур и глянец, Пиар, реклама, поцелуи в камеру, Но если правду говорить, футбол уже не тот, Он стал спектаклем, не игрой, увы.

Городской коллапс Снова обвал, и встали трамваи, Как будто город забыл про нас. До работы добраться? Квест, что скрывать, И нервы — в клочки за час. Толпа у путей с надеждой в глазах, Глядит на рельсы, на провал, Вопрос лишь один звучит в голосах: 'Когда же мэрия найдёт аврал?' Светофоры молчат, как в немом кино, И пробки танцуют по шоссе кругом. Город дышит тяжело и давно, Нет ответа — только шум и ком. А мы всё ждём, в ожиданьи дня, Когда поездам вернётся путь. Но, может, пора напомнить, друзья, Что город — наш, его не уснуть. Бетонные стены сжимают виски, Вдыхая выхлоп и тоску. Здесь каждый спешит от тоски и тоски, Но застревает в этом плену. Терпенье — не вечно, как старый рельс, Готовый лопнуть под тяжестью дней. Мы требуем действий, не громких словес, Чтоб город стал нам чуть-чуть родней.

У ларька У ларька с утра компания шумит, Голоса хрипят, взлетает чей-то крик. Это алкаши — народ, что вечно пьян, Пьют дешёвый портвейн, забыв про родню. Вот дядь Коля, инженер, пропил диплом, Был толковый, а теперь — простой бомжом. И соседний дядя Ваня, чей завод Развалился, и пошёл его доход. Жизнь у них — один сплошной похмельный круг, Только градус дарит им покой и свет. А бабёнки, кто остался рядом вдруг, Носят деньги, а надежды уже нет. Город спит, а эти парни до утра Спорят, кто из них крутой, кто прав, кто смог. На асфальте чьи-то рваные рога, Их зальёт дождём, как жизненный итог. Только утром снова сходка у ларька, Снова общий кот, пол-литра на троих. Им не надо ни дворца, ни чердака, Лишь бы день прошел — и вечером притих.

Алкаши на районе На районе мужики сидят с утра, У ларька собрались, греет их бутылка. Обсуждают жизнь, политику, вчера И копейки в кружку сыплют для подпитки. Вон Санёк пропил часы, Иван — пальто, Петрович всё пропивает даже пенсию. Только им и дела нет до ничего, Только эта вот губительная смесь их. Дети смотрят с окон, жёны слёзы льют, Участковый к ним заходит для порядка. Но они на всё с улыбкою плюют, Им бы только наливали без остатка. Нету планов, нету дома и семьи, Только белая горячка в сизом мареве. Но когда глаза зальют от кутерьмы, Кажется им, что они в мире — главные. А наутро снова та же карусель, Снова «завтра брошу», снова «это в крайность». Но не вырваться из этих канителей, И стекло в руке — их главная реальность.

Этажи отчаяния Я не ел уже четвёртые сутки, В животе — только горечь и пустота. Общежитие, как клетка-прокрутка, Где не спрятаться даже за крестом. На втором этаже пьяный сосед Разбивает бутылку о стену. Кто-то плачет, кто-то курит в ответ, Забывая про жизнь и про цену. Третий этаж — наркоманы в углу, Вены синие, взгляд — как стекло. Я прошу у них хлеба, но мулу Отвечают: «Иди, нам всё равно». Я иду, спотыкаясь, вперёд, Мимо кухни, где вечно воняет. Здесь надежда, как лёд, не живёт, Только мрак каждый день нарастает. Пятый этаж — я стучусь в дверь опять, Но в ответ — только мат и проклятья. Я не знаю, зачем продолжать, Если некуда больше податься. Вот и всё. Я сажусь на полу, Слёзы катятся градом по щекам. В этом доме я, словно в аду, И никто не протянет мне руку.

Голодный коридор Дверь за дверью — одни и те же лица, Запах перегара, мата, нищеты. Я иду по коридору, как по кругу, В животе — пустой и липкий ком тоски. Третий день во рту ни крошки, только горечь, В голове — обрывки мыслей и мольба. Кто-то пьяный улыбается в заборе, Кто-то колется, сжимая лоб рукой. Я стучусь, но мне не открывают двери, Слышен только хриплый кашель и матюг. Здесь живут, как будто в ад уже поверив, И не ждут ничьих спасительных рук. Я сажусь на пол, прижав к груди колени, Слёзы катятся по грязному лицу. В этом доме нет ни капли сожаленья, Только тени просят хлеба поутру. Где-то там, за этим смрадным коридором, Есть другой мир, где есть свет и тишина. Но пока я здесь, под этим жутким взором, Безысходность — вот моя одна стена.

Голодный круг Пятый день без еды — это тихая, вязкая мука, Я по общагам плутаю, как тень, что забыла свой дом. Здесь воняет дешёвым портвейном и горькой разлукой, И в углах притаился уродливый, жалкий надлом. Мне открыли не сразу, ворчали: «Чего тебе, пьянь?» Я молчу, потому что язык от голода онемел. Перед глазами круги, и на ватных ногах моя рань Превратилась в забытый, никем не оплаченный мел. В этой комнате — трое: один под кайфом, другой — с перегаром, Третий смотрит в окно, где всё та же унылая тьма. Я прошу хоть сухарь, но в ответ — только взгляд с перегаром И шипенье: «Иди, мы и сами с ума…» Я выхожу в коридор, где на стенах — разводы и плесень, Где под лампой гудящей — всё тот же гнетущий уют. Здесь не купят надежду, не спросят, какой ты там месяц, Здесь свой голод и холод, и все, кто живут, — не живут. Я сажусь на пол прямо, прислонившись к холодной батарее, И в кармане — ни крошки, ни денег, ни даже монет. Только эхо шагов, что всё тише, слабее, бледнее, И бессмысленный, чёрный, пустой, бесконечный ответ.

По общагам Я иду по общагам, где вечно воняет и сыро, Где в углах притаилась чужая, больная тоска. Здесь живут те, кто жизнь свою давно не любили, И на лицах — печать векового, глухого свинца. Я не ел уже пятый день, и в глазах помутнело, В животе — пустота, что грызёт изнутри, как зверёк. Здесь в прихожей бутылки, и чьё-то несмелое тело Прикорнуло у батареи, не в силах сделать шажок. Мне открыли не сразу, ворчали: «Чего тебе надо?» Из-за двери доносился глухой, надрывный кашель. Здесь живут наркоманы, и бедность — седая отрада, И в глазах у прохожих — лишь страх, пустота и фальшь. Я прошу хоть кусок, но в ответ — только злоба и двери, Что захлопнуты наглухо, будто бы я не живой. И стою в коридоре, как зверь, что не верит потерь, И под вечер в кармане — лишь ветер, да лунный покой. Здесь у каждого своя Голгофа и свой крест, И никто не подаст, даже если ты руку протянешь. Я по общагам брожу, словно призрак, без вести и мест, И надежда, как тонкий ледок, под ногами растает.

Четыре тени Майский месяц, ночь без луны, Ты спешила к себе домой. Четыре тени из тишины — И мир стал совсем другой. Грубые руки, животный рык, Страх, что пронзает до кости. Твой отчаянный, дикий крик Не услышал никто в горсти. Били, ломали, топтали в грязь, Бросили, будто сор. И майская ночь, оборвавшись, связь Потеряла с тобой, как вор. Ты лежишь, сжимая в руке траву, Смотрит в небо — там пустота. А в голове: «Я ещё живу?» Или это уже не та? Больше нет ни надежд, ни слёз, Только ночь и четыре тени. Кто-то в мае сирень принёс, А тебя — навсегда в забвенье.

Майская ночь Майский вечер в сирени тонул, Тёплый ветер листву шевелил. Ты домой по аллее шагнула, А никто не предупредил. Из кустов — четверо, тени, Дикий хохот, мат, перегар. Рваный крик расколол сирень, И никто не пришёл на удар. Звёзды видели, но молчали, Фонари потушили свет. Твоё тело — в пыли, на причале, Где надежды и жизни нет. Где же вы, проходящие мимо? Почему отвернули взгляд? Майской ночью, непоправимо, Слёзы капают, не горят. А потом — тишина, пустота, И разбитая вдребезги жизнь. Только майская ночь не та, Ты обратно её не вернись.

Разговор у времени — В наше время двор гудел от смеха, Мяч летел, и пели у костра. А теперь — в телефонах ваша эра, Жизнь прошла, как будто бы игра. — Время новое несёт иные дали, В телефоне — дружба, свет, дела. Мы волонтёрим, Родине служим, И «Артек» нас к звёздам вознесла. — Где ж походы ваши? Где приключенья? Только в сети бродите весь день. — Мы в олимпиадах достигаем вершин, Общаясь с ровесниками всей земли. — Песни ваши — бессмысленный набор звуков, Наша «Качели» вам уже не впрок. — «Крылатые качели» в плейлистах наших, Времена меняют лишь внешний поток. Так ведут беседу два поколенья, Каждое по-своему свято. Мир идёт вперёд, но суть не теряется — Любовь к стране живёт, и это свято.

Диалог поколений — Вы в телефонах целый день сидите, И двор пустой, и футбол позабыт. Где походы ваши? Где закаты? Всё в экране вашем погребено. — Нет, не так! Просто время изменилось. В телефоне — жизнь, а не пустота. Мы волонтёры, мы Родину любим, И в «Артеке» бываем иногда. — А олимпиады? А учёба? Вы лишь в соцсетях часами торчите! — Мы в олимпиадах побеждаем, Со всей страной легко мы говорим. — Песни ваши — шум, не музыка вовсе, Наши мелодии вам не понять. — «Крылатые качели» тоже слушаем, Время разное, но суть не менять. Так спорят поколенья, не сдаваясь, Каждое по-своему право тут. Мир меняется, но сердца остаются — Молодость и опыт в диалог ведут.

Одноразовый мир Мы взяли — выбросили в миг, А пластик будет жить века. Он, как безмолвный, злой двойник, Губит природу навсегда.

Блеск и тлен Блестит упаковка, как мишура, А после — мусорная гора. Она не сгниёт, не уйдёт в века, Лишь отравляет реки и леса.

Упаковочный яд Упаковка — яркий плен, Что душит землю на века. Она не гниёт, как сирень, А лишь травит реки и поля.

Патриот на уроке На уроке математики, в задачах и графиках, Душа патриота бьётся, как в такте. Патриотизм — не просто лозунг и клики, А точный расчёт для родной страны в практике.

АЗС: предчувствие агонии На АЗС трепещат цифрами плакаты, Цены здесь растут, как волны в океане, Водители, как призраки мечутся в предчувствии, В предчувствии новой, финансовой агонии. Бензин дорожает с каждым днём и часом, И в кошельках пустеет всё быстрее, Мы едем в никуда, сжигая запасы, И будущее кажется темнее. На лицах усталость и тревожный холод, Рулетка жизни крутится без правил, Мы платим за воздух, за дороги, за свободу, И кажется, что мир совсем обескровлен. Машины стоят в очередях бесконечных, Как символы ушедшей эры роскоши, Мы стали заложниками этих свечек, Что светят в темноте, но не греют души. И где-то там, наверху, решают судьбы, Цифры на экранах — новый вид искусства, А мы лишь статисты в этой странной службе, Где каждая поездка — это чувство грусти.