Стихи о горе
Когда слова бессильны, поэзия может выразить боль утраты. Здесь стихи, которые помогут пережить горе и найти утешение.
Стихи
5:45
В пять сорок пять небо только светлело,
Ты сделал свой шаг — и душа отлетела.
Я в это время спала, не слыша беды,
Не зная, что рушатся все мосты.
Проснулась, звонила — молчал телефон,
И мир раскололся, как стеклянный звон.
Любовь моя, боль моя, память моя,
Ты слышишь? Я всё ещё жду тебя.
Блокнот и мундир
В шкафу висит твой офицерский костюм,
Он помнит тепло и развеивает грусть.
Блокнот твой листаю — в нём почерк живой,
А ты уже стал для меня тишиной.
Прости меня, милый, за резкое слово,
За то, что ушла, не вернулась я снова.
Теперь твой покой — это небо и свет,
А я всё звоню, но ответа нет.
Молчание телефона
Я ушла, хлопнув дверью, в ночную мглу,
Ты остался один на холодном полу.
А утром звонила — в ответ тишина,
Только эхо разбитого вдребезги сна.
Следователь днём огласил приговор:
Твой последний шаг — как немой укор.
Я вещи храню, и блокнот, и мундир,
Но тобой не наполнится этот мир.
Пять сорок пять
В пять сорок пять над Ставрополем стынет мгла,
ноябрь стучится в окна, как беда.
Ксения чай на кухне не пила —
она ждала звонка, а не суда.
Она не знала, что на той крыше
он сделал шаг в холодную зарю.
И город спал, и было тихо-тихо,
и только ветер выл: «Не говори».
Она звонит — и слышит лишь гудки,
и в сотый раз листает переписку.
«Ты позвонишь?» — «Конечно, до семи».
И эта фраза кажется ей близкой.
Она не верит. В сумке — его шарф,
в кармане — билет в кино на среду.
Она не верит. Ведь не может март
не наступить, когда так ждёшь победу.
Она выходит на балкон встречать рассвет,
и в пять сорок пять ей кажется: он рядом.
Она не верит. Просто его нет —
а сердце всё равно стучит с ним в лад.
И в этом городе, где падает ноябрь,
где крыши прячут боль под слоем снега,
она поставит две чашки на стол,
и будет ждать. И будет верить. Долго.
Тишина в ответ
Вставай, папа, пошли домой, —
а в ответ только молчание.
Ты ушёл туда, где нет пути назад,
оставив мне лишь воспоминание.
Не буди
Вставай, папа, пошли домой, —
я шепчу над твоей рукой.
А в ответ — тишина и снег,
и дорога, где нет никого навек.
Твой след
Я трогаю вещи, которых ты касался,
И пальцы запомнили холод и вес.
Казалось, что сон этот длится веками,
Но явь наступила — и ты в неё влез.
Влез тихо, как дождь, что стекает по крыше,
Как тень от фонарного столба на асфальте.
Оставил мне ключ, и молчание, и
Осколки от слов, что звучали так ярко.
Я думал, что горе — как снег: тает быстро,
Приходит весна, и всё сходит на нет.
Но снег этот — вечный, он падает в лёгкие,
И я задыхаюсь от белых планет.
Друзья говорят: «Отпусти, перестань.
Пройдёт, заживёт, ты найдёшь себе счастье».
А я улыбаюсь и прячу ладонь,
В которой зажата твоя фотография.
Я не хочу забывать твоё имя,
Оно как пароль от потерянных комнат.
Я в них захожу по ночам, наугад,
И воздух там пахнет тобою и домом.
Боль не уходит за день и за год,
Она не считается в месяцах и в неделях.
Она просто есть — как фундамент под зданием,
Как эхо, застрявшее в мёртвых тоннелях.
И если когда-нибудь я перестану
Сжимать эту боль по ночам до костей,
То, верно, настанет пора забывать,
Но я не хочу. И не стану. Не смей.
После
Пустой коридор, и на кухне — молчание.
Твой свитер висит на спинке стула.
Я всё ещё ставлю вторую чашку
По утрам, по привычке, как будто случайно.
Календарь я листаю, но числа не лечат,
В телефоне твой номер — как старая рана.
Голос твой на автоответчике вечно
Повторяет три слова, что были обманом.
Боль не проходит за день, не проходит за месяц,
Она не спешит, не стучится, не просит.
Она просто живёт в каждом вдохе, как месяц,
Что светит сквозь тучи над голой полосой.
Я хожу по делам, улыбаюсь коллегам,
Отвечаю на письма, киваю в ответ.
А в груди — тишина, будто вырвали с корнем
То, что было моим, и чего больше нет.
Иногда мне казалось: вот-вот, ещё малость —
И отпустит, и станет легко, как другим.
Но время — не лекарь, оно лишь ограда,
За которой я прячу всё то, что болит.
Я не вою, не плачу, не рву фотографий.
Я просто живу с этой дырой внутри.
И знаю: никто не вернётся обратно,
И это — единственный способ идти.
За окном всё бегут, суетятся машины,
Дождь стучит по карнизу, как будто не в такт.
А я всё ещё слышу шаги за спиною —
Хотя точно знаю: это только сквозняк.
Валерьянка и тишина
Ещё не привезли. Но в доме воздух
Стал тяжелей, чем был вчера, вчера.
И мать сидит, уткнувшись в старый воздух
Платка, и шепчет: «Господи, пора...»
Я на нервах. Я вздрагиваю от стука
В подъезде. Это просто почтальон.
Но кажется: уже стучится мука
В наш дом, где свет давно приглушён.
На кухне валерьянка, три стакана,
Недопитый, остывший чай.
И тишина стоит стеной тумана,
И я шепчу: «Не надо. Не встречай».
Не хочу идти на похороны,
Боюсь отпевания, боюсь креста,
Боюсь, что голос мой сорвется в стоны,
И что молитва выйдет не проста.
А мать всё плачет, гладит фотографий
Рамки, будто может там согреть.
И в этом горе нет для нас дистанций —
Есть только боль, и ей не онеметь.
Ещё не привезли. Но смерть уже
Сидит за столом, как гость незваный.
И валерьянкой пахнет в гараже,
И в каждом слове — отзвук рваный.
Я не пойду. Или пойду — не знаю.
Но знаю: дом уже не будет прежним.
И мать моя, седая, как зима,
Останется одна с его одеждой.
Ещё не привезли
Ещё не привезли его — а смерть
Уже стоит в прихожей, сняв ботинки.
И мать не может больше не реветь,
И тянет руки к старенькой косынке.
На кухне пахнет валерьянкой, чаем,
И радио бормочет в тишине.
Мы все молчим, но каждый понимает:
Беда вошла и поселилась в мне.
Я на нервах — то чайник, то звонок,
То скрип дверей, то чьи-то телеграммы.
Я не могу переступить порог
Той комнаты, где спят его погоны.
Он был отчимом — сложным, но родным
По праву лет, по праву ежедневным.
Теперь его лицо стоит живым
Передо мной в окне вечернем, древнем.
Я не хочу идти на похороны,
Боюсь отпевания — боюсь, что там
Мне скажут: «Ты прости его», — и стоны
Польются в такт церковным голосам.
А мать всё плачет, гладит его свитер,
Кладет его на стул, как будто он
Вернется и, как раньше, тихо вытрет
Свои очки и выйдет на балкон.
Но нет. И завтра привезут цинковый
Тяжелый гроб, и закроют крышку.
И будет дождь, и будет запах новый —
Не валерьянки, а сырой земли.
Горе отца
На троне сижу, вытираю я слёзы,
Забава, где ты, моя дочь?
Полкан утащил тебя, злой и жадный,
Украл корабль в тёмну ночь.
Кто вызволит дочку, кто мне поможет?
Кто злого Полкана прогонит?
Я всё отдам, лишь бы дочка вернулась,
Пусть счастье её не утонет.
Царь горюет
На троне сижу, утираю я слёзы,
Где ты, моя дочка, отрада-Забава?
Полкан хитрый, жадный, украл тебя, грёзы
Разбил, и корабль улетел, словно слава.
Кто вызволит дочку, вернёт мне Забаву?
Кто с злым Полканом справится враз?
Я царство отдам, и корону, и славу,
Спасите, верните мне дочку сейчас!
Похищение Забавы
Царь сидит, роняя слёзы в бороду,
Дочка Забава украдена злым.
Полкан и корабль летучий в угоду
Себе забрал — и стал царь сам не свой.
«Кто спасёт Забаву? — он причитает. —
Кто вернёт мне дочь и корабль назад?»
Но никто в палатах не отвечает,
Только эхо стонет невпопад.
После потери
Ты потерял того, кто был опорой,
И мир вокруг стал тише и темней.
Теперь иди, дыши, живи с той болью —
Твоя жизнь не будет прежней с этих дней.
Без ответа
Мой друг погиб — зачем такая плата?
Я не пойму, хоть сколько ни гадай.
Была судьба к нему когда-то свята,
Теперь лишь пепел и пустой трамвай.
Он жил, как все: смеялся и влюблялся,
Строил планы, верил в чудеса.
Но час пришёл — и мир с ним распрощался,
Оставив мне лишь эти голоса.
Я слышу их в ночи, в дождливом шуме,
В случайных фразах, в скрипе старых стен.
Они зовут меня в немом безумье,
И я иду, но не нахожу взамен.
Зачем такая плата? Кто ответит?
Никто. Лишь тишина и пустота.
И солнце так же по утрам мне светит,
Но без него — не та уже, не та.
Я научусь дышать с дырой в грудине,
Носить её, как ношу, как печать.
И вспоминать в минуты, как в святыне,
Того, кого мне не дано вернуть — не ждать.
Мой друг погиб. И нет на то ответа.
Есть только память, боль и тишина.
И я живу, пока во мне живёт он — где-то,
Пока во мне звучит его струна.
Плата
Зачем такая плата —
Скажи мне, друг, ответь?
Ты был со мной когда-то,
Теперь тебя уж нет.
Я помню смех твой звонкий,
И голос за окном.
Ты был мальчишкой тонким,
А стал в душе — огнём.
Мы вместе шли дорогой,
Делили хлеб и соль.
Ты не судил нас строго,
Ты жил, не зная боль.
Но час пришёл внезапно,
Как гром из ясных туч.
И мир вдруг стал беззвучным,
И свет в глазах потух.
Зачем такая плата —
За дружбу и за свет?
Ты был со мной когда-то,
Теперь тебя уж нет.
Я не найду ответа,
Хоть сколько ни ищи.
Лишь эхо в час рассвета
Звучит в моей груди.
Ты спи, мой друг, спокойно,
Я память сохраню.
И буду жить достойно,
Как жил ты — на краю.
Прощание с дядей
Скорбим о дяде мы, Серёже,
Он был опорой и теплом.
Ушёл навеки, но остался
В сердцах, где помним мы о нём.
Ты ушёл, а любовь осталась
Ты ушёл, а любовь осталась,
Как осенний лист на ветру.
В доме тихо, и только жалость
Заполняет мою пустоту.
Твоя чашка стоит на столе,
Твоя куртка висит в прихожей.
Я всё жду, что в какой-то мгле
Ты войдёшь, хоть на миг, но дороже.
Помню запах твоих духов,
Твой смех, твои руки, улыбку.
Мир без тебя из штрихов,
Из потерь, из случайных ошибок.
Но я знаю, что нужно идти,
Что нельзя утонуть в этой боли.
Я живу, чтоб тебя пронести
Сквозь года, через ветры и зори.
Каждый день я встречаю рассвет,
Каждый вечер закат провожаю.
Ты вдохнул в мою жизнь новый свет,
Я живу, я дышу — я знаю.
Эта любовь — как маяк в океане,
Как звезда в бесконечной ночи.
Ты ушёл, но в моём ты сознанье,
Ты живёшь, ты горишь, ты молчишь.
Я живу, потому что ты рядом
Невидимой нитью в груди.
И хотя нет тебя рядом, я знаю,
Что любовь впереди, впереди.
Цена непослушания
Она — закон, надёжный тыл, опора,
Кто вкус спасенья дал и вышел вскоре.
Но кто не слушал — тот познает горе:
Не затянулся — вытек, нету спора.
Они не вернулись
Август пришёл, но им уже не встать.
Тревога в доме, где-то ждёт звонка.
Сын обзвонил больницы, негде спать,
И наизусть запомнил берега.
ЛизаАлерт, волонтёры, пустота,
Прочёсан лес, но только тишина.
Река несёт свои воды, и с утра
Живой надежда кажется нежна.
А в это время город спит в тепле,
Машина на дне, в ней двое спят.
Они ушли в безмолвный свой приют,
И не услышат сына и набат.
Вода сомкнулась, не оставив след,
Ни пузырька на зеркале реки.
Их ищут там, где каждый метр согрет
Лучом фонариков и слов мольбы.
В понедельник рыбаки нашли
Тонущий кузов у крутого дна.
Тела на заднем, сном сплетены,
Их больше нет, но память не темна.
Потеря языка
Я вся в печали, слов не нахожу,
Комок в горле, горькая слеза.
Молчание как приговор ношу,
И лишь тоска глядит в мои глаза.
Секунда вечности
Чёрный шёлк обнял плечи,
Взгляд — в никуда, в пустой проём.
«Зачем нам жить?» — в душе увечье,
Ведь он ушёл, и мы не ждём.
Одна секунда — и нет жизни,
Какой же смысл в череде дней?
Сидит, сжимая в холоде мысли,
Не разглядеть в окне огней.
Но время лечит, светит луч:
«Ты не зря, и он не зря.
У каждого свой ключ от туч,
И в сердце — вечная заря».
Пирожок
Полгода — как пропасть, как чёрная бездна,
Где память цепляется за каждый вздох.
«Мой сладкий пирожок» — это слово из детства,
Ты даже в бреду называла так дочь.
Я всё записала: последние фразы,
Чтоб время не стёрло, чтоб вечно звучал
Тот голос, что был мне опорой и связью,
Пока ты свой крест до конца волочал.
Теперь говорю о тебе с улыбкой,
Хотя ещё месяц назад — лишь тоска.
Мы вместе в другой, неземной, неошибкой
Живём, где не властна разлука-река.
А сколько пройдёт, чтобы день рожденья
Дочурки моей стал не днём похорон?
Чтоб вместо траура — свет и прощенье,
И в сердце — не боль, а весенний звон?
Утрата
Ушёл из жизни рано он,
Вот-вот пошёл седьмой десяток.
Убиты горем близкие от похорон,
И каждый день теперь в упадок.
✧ тег: горе ✧