Стихи про отца

Завет Ты не вернёшься, папа, с тех полей, Где вечность дышит тишиной и сном. Но сын живёт — ты в нём, и он сильней, Чтоб мир не стал опять одним огнём.

Отцовский след Твой след в земле, но в небе — твой полёт. Сын носит имя гордое твоё. Война взяла, но память не убьёт: Он — продолженье, вера и жильё.

Память Ты ушёл в бессмертие, в огонь, Оставив в сердце вечную печаль. Но знай: твой сын, как ты, не тронет боль, Он держит неба отданную даль.

Фатею Ты ушёл так рано, не простившись, Молодым отцом, что не успел, Дочка твоя, в мире закружившись, Помнит свет, что ты ей дать хотел. Не держал её ты на руках, Не качал в коляске по утрам, Но остался в самых тёплых снах, Что она расскажет небесам. Ты хотел ей выучить стихи, Научить любить и не сдаваться, Но ушли надежды и грехи, Оставляя болью надрываться. Мы запомним, как ты жил, любя, Как мечтал о будущем для нас, Ты теперь звезда, что для тебя Светит в память каждый вечер, час. Спи спокойно, Фатей, в тишине, Твой огонь не гаснет в дочери, Ты навечно в этой стороне, Где не меркнут светлые лучи.

Памяти Фатея Ты ушёл, оставив след в сердцах, Молодым отцом, что не успел, Дочка твоя помнит в мечтах, Как ты с ней играть хотел. Не успел увидеть первый шаг, Не услышал первый звонкий смех, Но остался в памяти твой взгляд, Что дарил тепло и свет для всех. Ты хотел ей сказки на ночь читать, Научить её держать карандаши, Но судьба решила всё забрать, Оставив боль в тиши. Мы храним твой образ в тишине, Словно луч, что светит сквозь года, Ты навечно в этой стороне, Где не гаснет память никогда. Пусть земля пухом будет тебе, А душа найдёт покой и свет, Ты остался в дочкиной судьбе, Даже если рядом тебя нет.

Фатею Фатей, ты ушёл слишком рано, поверь, Оставив в наследство лишь боль и потерь. Ты был молодым, но успел стать отцом, Теперь ты навеки остался в ней, в ней. Твоя дочь подрастёт, но в её глазах Всегда будет свет, что зажёг ты в мечтах. Ты не увидишь, как вырастет она, Но знай: ты в ней будешь, как в небе луна. Ты помнишь, как в люльке качал её ты? Как пел колыбельные до темноты? Теперь эти песни ей ветер поёт, И в сердце её твоя память живёт. Ты не проводишь её под венец, Не скажешь: «Будь счастлива, дочь, наконец». Но в каждом её начинанье и дне Ты будешь незримо, как свет в тишине. Фатей, ты ушёл, но остался в веках В улыбке дочурки, в её шагах. Мы помним тебя, и не стёрть года Твой образ, что с нами навек, навсегда.

Памяти Фатея Фатей, ты ушёл, оставив свет, Где дочка растёт без твоих рук. Ты был молодым отцом — и нет, Оборван внезапно жизни круг. Ты помнишь, как в первый раз она Сжала твой палец в крошке-ладошке? Теперь эта память лишь одна Согреет её на трудной дорожке. Ты не увидишь, как в первый класс Она пойдёт с букетом в руке. Но в сердце твоём навеки запас Любви, что остался в каждом шаге. Ты спи, а она пусть помнит твой смех, Твой взгляд, что был нежен и строг. Ты был для неё лучшим из всех, Хотя и недолгим твой вышел срок. Мы помним тебя, Фатей, навсегда, Твой образ в душе не сотрут года. Пусть дочка растёт, твоя звезда, И знает: ты рядом, хоть и ушёл тогда.

Тяжёлый хлеб Сначала лес — вагонка, бревенчатый размах, Отец ворочал брёвна, как в сказке великан. Потом ушёл под землю, в шахтёрский мрак и страх, Где крепь держала своды — его упорный стан. Он ставил стойки, балки, чтоб не упал забой, Чтоб лава не обрушилась, чтоб выжить в тишине. И каждый день сменялся той чёрной, злой порой, Где светятся лишь каски на угольной стене. Не говорил он много, но я запомнил взгляд — Усталый, но спокойный, как после боя взгляд. Он знал: его работа — не праздник, не парад, А просто долг мужской, зажатый в крепкий ряд. Теперь, когда я вижу, как трудится народ, Я вспоминаю отца и тот тяжёлый хлеб. Он не искал награды, он просто шёл вперёд, И в этом был велик, хоть не был знаменит.

Отцовская смена Отец освоил лесогавань сперва, Брёвна ворочал, мышцы наливая. Потом ушёл в шахтёрские права, Где крепь ставил, породу обживая. Там, в глубине, где вечный полумрак, Он каждый день спускался в чрево недр. Держал в руках надёжный, верный знак — Крепильщика простой, тяжёлый жребий. Стучал обушком, ставил бабки в ряд, Чтоб свод держался, чтоб не рухнул пласт. И каждый вздох был, как в горах обвал, Но он стоял — отец, рабочий класс. Прошли года, но помню до сих пор Его ладони в мозолях и в пыли. Он не искал ни славы, ни наград, А просто жил и строил корабли. Теперь и я свой путь держу в руках, Хоть не в шахтёрской каске, не в лесу. Но от отца в моих остался взмах Упрямства, силы, веры в полосу.

Путь отца Отец начал с лесогавани — брёвна, Таскал их, гнул, ворочал день за днём. Потом ушёл в забой, где тьма бездонна, И стал крепильщиком в краю глухом. Там, под землёй, он ставил крепь и балки, Чтоб не давила толща угля. И руки, что держали лес на палке, Теперь держали небо под землёй. Он не искал ни славы, ни наград, Просто работал, чтоб семья жила. И этот путь — как будто бы обряд, Где честь и труд — единые дела.

Сила отца Сначала лес — тяжёлые стволы, Отец их ворочал на берегу. Потом ушёл под землю, вглубь скалы, Где крепит свод, чтоб не было беды. Он знал, что труд нелёгок и суров, Но не искал другой, полегче доли. В его руках — и брёвна, и покров, Что держит горы в шахтной неволе. Я помню, как он вечером молчал, Усталый, но с улыбкой за столом. Отец мне силу эту завещал, Что в каждом деле — честь и отчий дом.

Работа отца Отец на лесогавани брёвна ворочал, Под солнцем и дождём, в пыли и в поту. А после в шахту крепильщиком отошел, Где свет лишь фонаря на высоте. Там, в темноте, он ставил крепь и стойки, Чтоб не обрушилась порода сверху. И руки помнят тяжесть и мозоли, И каждый день как подвиг без награды. Теперь я вижу: в каждой жиле сила От тех глубин, где он свой путь пробил. Отец мой горы двигал и носил, И шахта стала частью его мира.

Две дороги отца Отец валил деревья у реки, Ворочал брёвна — знал он цену силе. Потом ушёл туда, где свет далёк, Крепильщиком в шахтёрские глубины. Сначала лес — простор и ветра свист, Потом — земля, где камни и порода. Он не боялся ни крутых вершин, Ни темноты, что ждёт у входа. Таков удел мужской — менять места, Но оставаться верным одному: Чтоб не сломалась под ногой плита, И чтоб не стыдно было никому.

Лес и шахта Сначала лес — тяжёлые стволы, Отец ворочал брёвна на плечах. Потом ушёл он в недра, в царство мглы, Крепильщиком в забой, где каждый шаг — впотьмах. Две стихии: одна — зелёный шум, Другая — чёрный уголь, пыль и пот. Он не искал ни славы, ни фортун, А просто вкалывал, как велит народ. И ныне, глядя на его ладони, Я вижу, как в них сплавлены века: Лесная мощь и глубь земного лона, И честь, что остаётся на века.

Смена ремёсел Отец в лесу валил и ворочал брёвна, Потом ушёл в шахтёрский мрак, где тьма. Крепильщиком он стал — работа не из лёгких, Под землёй держать породу от обвала. Он знал, что сила есть — и лес, и камень Ему подвластны, с грязью и потом. Такая жизнь мужская без обмана, Где труд — не служба, а судьба с крестом. И я горжусь, что он прошёл сквозь это, Не сломлен, не унижен, не забыт. В его руках и брёвна, и порода, И сердце, что огнём в груди горит.

Отец. Детство и Целина Сороковой — начало всех начал, Отец родился в самый год войны. Он имя Николай сперва носил, Потом стал Игорем — как знак весны. Детство его прошло в дыму и слезах, Но выжил он, окреп и в школу пошёл. Учился на механизатора в полях, Чтоб трактор стал судьбой его и сёк. Алтайский край, целинные края, Он пашет землю, сеет и растёт. В степях, где ветра вольная струя, Он хлеб стране, как сын её, даёт. Пять четверостиший — малый срок, Чтоб жизнь отца вместить, как в краткий стих. Но каждый образ в памяти глубок, И в сердце я храню рассказ о них.

Судьба отца В сороковом родился мой отец, Он прожил детство в огненные годы. Звался Николкой, стал Игорем в итоге, Сменил он имя — жизни образец. Он школу кончил — стал механизатор, И на Алтай, в поля, уехал жить. Целину пахал, как настоящий ратник, Чтоб хлеб стране и людям послужить. Степные дали, ветер и простор, Тяжелый труд, но гордый и свободный. Он помнил детства боль и тот укор, Что выжил он в войне, в судьбе народной. Теперь его уж нет, но в сердце след: Отец мой — человек из тех времен, Что вынесли и горе, и побед, И в памяти остался, как знамен.

Сын о своем отце В сороковом, в начале всех начал, Родился мой отец — простой мальчишка. Детство его огонь войны качал, Но выжил он, читая тайком книжки. Был Николай, потом стал Игорем, Как будто жизнь хотела дать иное. Он выбрал путь — быть трактористом, и с тех пор Земля и небо стали для него родное. Алтайский край, целинные поля, Где он пахал от зорьки до заката. Там понял он, что жизнь — не только пыль, но и земля, Что труд — награда, а не просто плата. Теперь я знаю: имя — лишь обертка, Важнее суть, поступки и дела. Отец мой — человек, чья жизнь коротка, Но память о нем в сердце я сберегла.

Биография отца В сороковом году родился мой отец, Детство его прошло в огненные годы. Был в детстве Николай, а после школы — Игорь, Сменил он имя — символ новой свободы. Учился на механизатора, познал Работу трактора и грохот поля. На целине в Алтайском крае он Взрастил свой первый хлеб, свою любовь и волю. Земля давала силу и покой, Хотя порой была жестка и сурова. Отец мой стал мужчиной и герой, Храня в душе тепло родного крова. Теперь я знаю: каждый его шаг Был выстрадан трудом и добротой. И в сороковом родился мой отец, Чтоб жизнь прожить с открытою душой.

Боль утраты Я часто вспоминаю твои руки в шрамах, И слово на чеченском в предсмертных драмах. «Сон веза хьо» — как эхо в тишине, Осталось навсегда теперь во мне. Твои звонки, недовольство, что редко еду, С внучками к тебе, к твоему бреду. Вхожу в покои, замираю, и вновь Меня накрывает твоя любовь. С тобой ушли советы, твоя защита, И жизнь оказалась не разбита, Но расколота резко на «до» и «после». Я в этой трещине, как в заносе. Ты учил не злиться, а просто идти, К цели своей, уповая на пути. Теперь в покоях лишь пустота, Где раньше была твоя доброта. Мне б хоть на минуту, на несколько секунд, Обнять тебя, сказать, что любил, что тут Я без тебя, но помню каждый шаг, Твой тихий голос, твой последний знак.

Пустота Я помню руки в шрамах, твой прощальный взгляд, И слово на чеченском, что звучит как яд. «Сон веза хьо» — три слова, что ты мне сказал, В тот миг, когда свой путь навеки ты связал С небесной тишиной, где нет звонков и встреч, Где некому внучек на выходных беречь. Твой голос, полный лёгкого недовольства, жив В моей душе, где каждый звук — как твой призыв. Я заходил в покои и замирал внутри, Там счастье жило, но теперь лишь фонари Мерцают в пустоте, где ты сидел у окна, Где часть меня ушла и больше не верна. С тобой ушли советы, мудрость и оплот, И жизнь, как ледокол, расколола лёд На «до» и «после». Я учусь не злиться, нет, Идти к своей мечте, как ты — через рассвет, Уповая лишь на бога, как учил. Но каждый день твержу, что я тебя любил. Мне б на минуту, на секунду — обнять, Вдохнуть твой запах и в плечо прошептать Всё то, что не сказал, когда был рядом ты. Но вместо слов — лишь ветер, шёпот пустоты. В покоях тихо. Пыль на старых часах. Твой след остался в мыслях, в сердце, в слезах. Жизнь разделилась болью на «до» и «после». И я живу, неся твой свет в своей оси.

До и после Твои шрамы на руках — как карта лет, В последний миг сжал мои — и мир погас. «Сон веза хьо» — последний твой завет, Который я несу сквозь каждый час. Я вспоминаю трубку: «Где же ты? Внучки скучают, приезжай скорей». Теперь в ответ — лишь звуки пустоты, И голос твой всё тише, всё слабей. В твоих покоях замер каждый звук, Здесь счастье жило, но ушло с тобой. Я замираю, слыша сердца стук, И понимаю: я уже другой. Ты говорил: «Не злись, иди вперёд, Судьба — лишь путь, что Бог нам начертал». Теперь я вижу: жизнь наоборот Делилась на «до» и «после» — ты пропал. Мне б на минуту, на короткий вздох Обнять тебя и тихо прошептать: «Прости, что не сказал, как ты дорог, Как больно мне — и как не передать».

Твои покои Я помню руки в шрамах, твой прощальный взгляд, В тот день, когда ты сжал мои в последний раз. «Сон веза хьо» — слова, что в сердце спят, И эхом отзываются сейчас. Твой голос в трубке, лёгкое «ну что ж», Когда я не приехал в выходной. Теперь я понимаю: это ложь — Считать, что время вечно за спиной. Вхожу в твои покои — тишина. Здесь каждый угол помнит твой уют. Как часть меня ушла с тобой до дна, И вещи без тебя уже не ждут. Ты говорил: «На бога уповай, Иди вперёд, не злись на мир иных». Теперь я вижу: пустота и рай Слились в одно в покоях опустевших. Мне б на минуту, на короткий миг Прижаться к твоему плечу щекой, Шепнуть: «Люблю» — и этот горький крик Услышать бы — и стать самим собой.

Свет в ночи Батя, помню тот фонарик, Что дрожал в руке твоей. Шарик детства — как подарок, Стал мишенью для теней. Нет теперь ни синяка, Ни похмельного звонка. Корона ушла в песок, Тарантул сплёл свой венок. Трезвость — новый фонарик, Что сияет в час ночной. Ты — не старый, не калека, С чистой, трезвой головой. Водка — прошлого река, Сигареты — облака. С белой горячкой простился, К новой жизни прилепился. Александр Викторович, Семь десятков — не предел. Ты нашёл свой новый путь, И вперёд смелее, в суть.