Бытовая лирика: стихи о повседневности

Призрак в депрессии Сверху кто-то бродит по ночам, Словно призрак в собственной тюрьме. Топот, крики — всё по пустякам, Только эхо в каменной стене. Грохот мебели и долгий стон, Словно выть хотел бы, да не мог. В этом доме каждый обречён Слушать этот бесконечный вздох. Может, он — моё второе «я», Что не спит и мучается зря? Или просто жертва бытия, Что оглох от собственного крика? Мы с тобой, сосед, одной судьбы: Оба ищем тишины в ночи. Только стены вместо похвальбы Разделяют наши миражи. Не сойти бы с круга, не пропасть, Не сорваться в пропасть без следа. Ты — моя невыплаканная страсть, Я — твоя бессонная беда.

Сосед сверху Над моей квартирой, в тишине, Кто-то ходит, стонет при луне. То ли призрак, то ли человек, Потерявший сон и жизнь навек. Грохот мебели и дикий крик — Словно в сердце затаился миг Безысходной, тягостной тоски, Что сжимает душу у виска. Плачет он, и кажется порой: Это я сам не могу успокоиться, Только стены делят нас с тобой, Одиноких, как две капли в море. Мы не знаем лиц и имён, Только звуки в темноте ночной. Он — мой страхом выдуманный сон, Я — его бессонницей больной. Так и маемся в глухом плену Собственных тревог и пустоты, Не решаясь крикнуть в тишину: «Эй, сосед, давай поговорим и ты!»

Кухня воспоминаний Когда-нибудь я стану мамой, и муж, возможно, будет свой, Но рыжий свет, что дан нам прямо, останется в душе живой. Я откажусь от прежней жизни, впишусь в российский быт и строй, Но ночью, в лампе на кухне, я вспомню карий взгляд порой. Четыре стенки, тишина, и чай остывший на столе, Воспоминания без дна — ты где-то там, в другой стране. А я здесь, в этой круговерти, меняю паспорт и мечты, Но в сердце нет для них бессмертья, есть только свет той высоты. Твои глаза — мой личный код, что не взломать и не стереть, Я подчиняюсь повороту, но буду помнить и смотреть. Закон, порядок, быт и дом — всё это важно, но не суть, Пока я помню о былом, я не могу свернуть с той пути. Ведь между строк моих решений — твой силуэт, как лунный свет, Я принимаю эти стены, но забываю только бред. А рыжий хвост мелькнёт во сне, и я проснусь, а рядом — нет. Но я привыкну, я смогу, и даже, может быть, пойму, Что эту память — на бегу — я никому не отдаю.

Усталость Я так устала — до последней жилки, До онемевших пальцев на руках. Мои мечты — как хрупкие снежинки, Растаяли в заботах и делах. Я так устала — вечно быть в цейтноте, Смотреть на мир сквозь мутное стекло. Искать тепло в пустом водовороте, Где всё, что было светлым, — протекло. Я так устала — от чужих вопросов, От вечной спешки, от бессонных глаз. Мой внутренний, потерянный философ Молчит уже который день подряд. Я так устала — до последней строчки, До тишины, что давит на виски. Укрой меня, ночь, в мягком одиночестве, Дай отдохнуть от этой тоски. Я так устала — но встаю с рассветом, Вдыхаю воздух, делаю шаги. И где-то там, за серым силуэтом, Мерцает свет надежды и любви.

Дождливое лето Это лето не похоже на себя — Словно осень подменила все цвета. Травы лезут, как грибы после дождя, Огород — сплошная чаща, красота. Дождик льёт, не перестанет, третий день, Всё растёт, как будто в тропиках, не тут. И на грядках — настоящая сирень Из сорняков, что буйно головы несут. Мы мечтали о жаре и о тепле, А получили влажный, серый, мокрый рай. Всё в зелени, как в джунглях на земле, Только солнца не хватает через край. Но в этом есть своя особая краса — Когда природа вдруг решает пошутить. И трава растёт, как будто в небеса, Чтобы осенью с поклоном уходить.

Лето с осенью в раздоре Лето с осенью в раздоре — То ли осень, то ли нет. Травы лезут, словно в море, Разрастаясь в буйный цвет. Огород — сплошные джунгли, Всё заросло, не пройти. Дожди льют, как из ведра, Всё растёт, хоть не расти. Грибы прячутся под листьями, Но трава их переросла. Кто бы думал: сюрпризами Осень лето обнесла. И на грядках — бамбук, не свёкла, А сорняк под стать стене. Хорошо, что хоть не мокро В этой вечной тишине. Лето с осенью менялось, Перепутав дни и сны. И трава не унималась, Как из сказочной страны.

Посуда для гостей На день рожденья дарят нам посуду, Тарелки и кружки — не просто так. Они гостей встречать отныне будут, И каждый будет ими сыт и рад. Суровый фарфор, словно крепость, прочен, На стол встаёт, как верный часовой. И чай в кружке особенно горячий, Когда налит он дружеской рукой. Пусть бьётся жизнь, но эта не разбиться, Она готова к шумным вечерам. И каждый гость, кто к нам придёт напиться, Запомнит этот праздник по дарам.

Мастер на все руки От скуки я на все руки: Танцую и готовлю ужин. Мне не нужны науки, Чтоб быть собой и быть нужным.

Сладкая ловушка Пахлава на столе — запретный плод, А дева ест, не ведая стыда. Толстеет незаметно каждый год, Но вкус её не бросит никогда. Весы молчат, но стрелка вверх ползёт, И плачет дева, глядя на экран. Жалеет, что не сдержана в еде, Но снова тянется к кусочку ран. Она клянётся: «Завтра на диету!» Но ночью снится сладкая мечта. Пахлава — это не еда, а свет, Что манит вновь, хоть жизнь и не проста. И вновь весы покажут лишний килограмм, А дева слёзы вытрет и вздохнёт. Но завтра снова, как по волшебству, Пахлава в рот сама собой войдёт.

Сладкая печаль Пахлава на блюде, словно мёд, манит, А дева ест, и взгляд её блестит. Она не знает, что весы молчат, Но каждый кусок на талии сидит. Толстеет дева, платье стало тесным, На кухне снова слышен горький вздох. Весы стоят, как призрак бестелесный, Напоминая: «Ты съела слишком много!» Она глядит на стрелку и рыдает, Жалея, что не удержалась вновь. Пахлава — это счастье? Нет, не знает, Ведь после неё лишь слёзы и любовь. Но завтра снова, позабыв про слёзы, Она кусочек сладкий откусит. И вновь весы покажут ей угрозы, А дева в сердце счастье сохранит.

Приют в полночь Ночь, я сплю, но звонок разбудил. На пороге — подружка Дашка. С сыном на руках, два года не был — простил. «Заходи, — говорю. — Что за кашка Такая с тобой? Ребёнок, ночь. Ты чего по ночам бродишь с ним?» Она губы кусает, готова завыть: «Парень выгнал, денег нет, мы горим. Нет дома, нет ничего, я одна. Вот, дочка, Машенька». И даёт мне ребёнка. Я беру, провожу пальцем по щеке — от окна Свет падает. «Привет, Маша», — тихо и громко. «Даш, иди в душ, расслабься, поспи. Я с Машей побуду». Она уходит. Я качаю дитя, и в полночной тиши Сердце бьётся: «Не брошу. Пусть всё проходит».

Ночная встреча Ночь. Я сплю — и вдруг звонок в дверь. На пороге стоит подружка Дашка С ребёнком на руках. Ей теперь Года два, как не видел. Ромашка Вся дрожит, вот-вот заплачет. Она Говорит: «Парень выгнал — нет денег, Нет дома, ничего. Я одна С малышкой». И плачет, как в первом классе. Я беру ребёнка — Машенька, дочка. «Привет, Маша», — пальцем по щеке. Даш, иди помойся, расслабься. Ночь, ночка Нас укрыла в этой тесноте. Ребёнок молчит, смотрит в глаза. Дашка уходит в ванную, плачет. Я качаю Машу, и в сердце — гроза, Но я креплюсь, чтобы не ныть иначе.

Дверь, что не закрылась Пришла подружка Дашка, на руках ребенок. Привет, вдвоём мы — пустишь? Дочку Машенькой зовут. Нас мой послал и выгнал из дому, скотина. Идти нам некуда. — Живите, я не против. Губа у ней трясётся, слёзы на глазах. — Давай, Маруся, мойся, я согрею чай. Выходит — на ней моя рубашка, одежды нет другой. — Ты не против? — Нет, я рада. Выдыхай. Она в углу свернулась с кружкой чая, А я укладываю Машу спать. — Ты как? — сквозь зубы. — Справлюсь, не скучаю. — Врёшь, Даша. Можно не молчать. Я помню, как сама в такой же ночи Стояла с сумкой возле чьих-то дверей. Сказали: «Живи, сколько захочешь». И я теперь всю жизнь благодарен ей. Мы не чужие — кровь одной породы. Друзья — не те, кто вместе веселятся, А те, кто в горе распахнут ворота И скажут: всё, живите. Хватит злиться.

Трамвайная ода терпению Снова обвал, и встали трамваи, Как будто город забыл про нас. До работы добраться? Квест, что скрывать, И нервы — в клочки за час. Толпа у путей с надеждой в глазах, Глядит на рельсы, на провал, Вопрос лишь один звучит в голосах: 'Когда же мэрия найдёт аврал?' Светофоры молчат, как в немом кино, И пробки танцуют по шоссе кругом. Город дышит тяжело и давно, Нет ответа — только шум и ком. А мы всё ждём, в ожиданьи дня, Когда поездам вернётся путь. Но, может, пора напомнить, друзья, Что город — наш, его не уснуть. На остановке — людской муравейник, Каждый спешит, уткнувшись в экран. Только троллейбус, как старый мошенник, В пробке застрял и не едет в карман. Мы — пассажиры одной большой лодки, Где каждый грести бы хотел, да не может. Может, когда-нибудь выйдет из водки Тот, кто нам транспорт наладит и сможет?

Осенний приезд Ты бросила меня в тот год, Когда любовь цвела весной. Ушла в чужой водоворот, Оставив сердце с тишиной. Но каждый год, как листопад, Ты прилетала на денёк. Шёл нежный взгляд, полусонный взгляд, И вновь молчаливый намёк. Я знал, что ты не насовсем, Что это просто ритуал. Но в этой встрече, может, всем Хватало той любви, что сдал. Ты говорила: я одна, Но верить было тяжело. Душа моя была больна, А время, как стекло, текло. Прошли года, ты не пришла, Остановился этот круг. И только осень обняла Меня прощальным ветром вдруг.

Деревенский завтрак В Спасском яйца, творог и молоко, А ещё есть куры — сущий клад. Утром встанешь — им недалеко, Корм насыпан, каждый гость им рад. В миске творог, яйца на столе, Рядом куры, зернышки клюют. Детство, дом, чудесное в тепле — Эти дни нам сердце берегут.

Благодать подворья Спасский яйца — кто же скажет «нет»? Творог, молоко — всегда в чести. Куры разбрелись по грядкам, след Всяк несёт, чтоб нам их обрести. Крупны яйца, пышен творог наш, Молоко парное — просто клад. Куры чутко сторожат шалаш, Словно знают: это рай и лад.

Домашний достаток В Спасском яйца, творог, молоко — Запах детства, свежести, тепла. Куры бегают недалеко, Для двора их стая — все дела. Стол накрыт, и блюда хороши: Творог, яйца, масло, молоко. Куры квохчут, жить не торопясь, В доме нашем сытно и легко.

Утренний скотный двор Спасский яйца, творог, молоко — Всё, что утром дарит нам курятник. Куры квохчут весело, легко, Словно двор наш — главный праздник, златник. А в сарае сыр и масло ждут, Пахнет сеном, свежим творогом. Куры зерна на земле клюют, Мы живём простым, своим трудом.

Наш досуг Карты, пиво, семечек стакан, Дворовый футбик — вот и весь наш план. Под вечер собирается народ, Кто забивает, кто у ворот. Мяч летит, азарт кипит в крови, Здесь нету места глупой суете. Мы просто рады этой простоте, Как будто снова в детстве, в мире любви. А после матча — карты, разговор, Смеёмся, споря, кто сегодня врал. И каждый счастлив, хоть и не хватал Звезду с небес — нашёл свой круг и двор.

Дворовый вечер Стакан семечек, карты и пиво, Футбик во дворе до темноты. Вот он, наш досуг неторопливый, Летние простые все черты. Крик ворот, удары по мячу, Кто-то пьёт, а кто-то гол забил. Я же просто рядышком молчу, Вспоминая, как же классно жил. Время здесь течёт совсем иначе, Нету срочных дел и суеты. Только двор, друзья и эти дачи, Карты, пиво, семечек кусты.

Летний досуг Карты, пиво, семечек стакан, Дворовый футбик — вот он, наш досуг. Под вечер собирается наш круг, И каждый здесь по-своему румян. Мяч летит, ворота — два кирпича, Азарт и смех до хрипоты в груди. И даже если проиграл — не жди Обид, ведь дружба крепче, чем свеча. А после — карты, пиво, разговор О том, о сём, под светом фонарей. И вроде бы не нужно нам царей, Когда такой простой и тёплый двор.

Окно в мир Включаю я знакомый канал — И мир врывается в окно. То детектив, то сериал, То новостей веретено. Здесь лица, будто бы свои, И голоса, что как родня. Под них и вечер пролетит, И грусть уйдет, забыв меня. Я благодарен той коробке, Что светит мне в ночной тиши. В ней, как в надежной скорлупе, Спасаюсь от мирской души.

Экранный свет На кухне чай остыл в стакане, А я смотрю на тот же канал. В нём новости плывут туманом, И фильм, что раньше я не знал. Диктор голосом знакомым Читает сводки, шутки, бред. В его интонации — дома Я нахожу покой и свет. Сменились годы, передачи, Но канал тот же, как вчера. Он стал приметой первой дачи, Где вечерами до утра.